Иван Шамякин – Белорусские повести (страница 63)
— Вы такая… А кто вам дал право быть такой? Она такая…
Вера как будто испугалась слов Раговича и сидела съежившись, зябко втянув голову в плечи. Очевидно, этот ее испуганный вид вызвал у Косенко желание защитить ее, поэтому он перебил Раговича:
— Все правильно, но зачем же с таким запалом? Что, собственно говоря, тут произошло? Вера высказала свои мысли, она имеет право по-своему смотреть на вещи…
Рагович словно и не услышал его. Подошел к магнитофону, с треском захлопнул крышку.
— Можно сомневаться в художественных достоинствах моей песни — это уже дело таланта, но не в искренности моих чувств. И для меня не все равно, кто поет, опытный, но равнодушный профессионал или кровно заинтересованный человек.
С этими словами Рагович натянул пальто, взял магнитофон и, уже открыв дверь, остановился, ткнул в сторону Косенко зажатой в руке коричневой шапкой, хотел, верно, еще что-то сказать, но вдруг повернулся и громко хлопнул дверью. Вера сразу вскочила, по-детски закусила палец.
— Ой-ой, что же я наделала, — горестно покачала головой. — Рассердила дядю Василя, дура. Пойду догоню, помирюсь…
И она выскочила вслед за Раговичем.
Косенко зашевелился в кресле, добродушно сказал:
— Ну и поговорили… Идеалист этот композитор…
Эля сняла руку с рояля, выпрямилась и сказала убежденно:
— Вы ошибаетесь. Василий Иванович не идеалист. Он просто не шутит над тем, что ему действительно дорого.
Косенко широко раскрыл глаза.
— Вы для меня открылись с новой стороны, Эля. Вы, как бриллиант, переливаетесь разными красками…
— Бриллиант в шестьдесят килограммов. Скажите, какая величайшая драгоценность! — Эля принялась вдруг перелистывать ноты. Что она искала, не знаю, только она это бросила и сказала вдруг Косенко:
— Вы в самом деле влюблены в Веру… А я сперва подумала: вы не способны сильно любить.
— Почему, разрешите узнать?
— Вид у вас, как бы это выразить… очень положительный. Скажите, а вы могли бы жениться на Вере?
Я думал, что Косенко ответит шуткой, потому что очень уж строго допрашивала его Эля, но он серьезно и горячо сказал:
— В ту же минуту, если б она только пожелала…
— Тогда мне жаль вас…
— Вот как… — не понял Косенко.
— У вас будет много горьких минут…
— Сегодня мы как раз говорили об этом с Володей, — улыбнулся Косенко. — Но я надеюсь на лучшее…
— Дай бог. — Эля снова стала листать ноты.
В это время пришла Вера.
— Все. Давай работать, — сказала Эле. Черные гладиолусы, которые лежали на окне, почему-то переложила на пюпитр, вернее, даже не переложила, а небрежно перебросила, и это не укрылось от глаз Косенко.
Мы с ним вместе выходили из филармонии. Осторожно, чтобы не поскользнуться, он спускался по лестнице.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Прошло еще немало времени, пока мы окончательно довели прибор, старый прибор, отмечал я с удовлетворением. Наконец испытания закончились, прибор мы сдали заказчику, и наш испытательный стенд опустел.
По бюро был объявлен приказ, согласно которому я назначался главным конструктором нового прибора. Я взял у Косенко чертеж с поправками и засел за него.
Чем глубже я вникал в эти поправки, тем больше разочаровывался. Конечно, среди них были неплохие. Взять, к примеру, два добавочных низкочастотных фильтра, кое-где существенно улучшена компоновка. Но когда я увидел, что вместо предложенных мной аттенюаторов опять стоят ферриты, я тут же побежал к Косенко за разъяснениями. Он сказал, что это позволит не делать перекомпоновки высокочастотного блока, использовать старый задел и сэкономить много времени. Все мои доводы насчет того, что эти аттенюаторы много дешевле и термоустойчивее, разбивались о его спокойную уверенность. Наконец я сдался, подумав, что можно примириться и с ферритами: это хотя и дороговато, но сути усовершенствования не меняет.
Сел за чертеж и снова стал мысленно спорить с Косенко. Нет-нет да и вспомнятся эти ферриты, и я бросаю карандаш на стол и сижу некоторое время, стараюсь успокоиться.
Я позвонил в конструкторский отдел, попросил зайти назначенного в нашу группу ведущего конструктора, который должен был позаботиться о наилучшем размещении, компоновке и креплении узлов. Это был Фридман, невысокий подвижный человек с круглым животиком. Он при мне посмотрел на чертеж сквозь черные очки — у него была какая-то болезнь глаз, и он всегда носил темные стекла, — заговорил довольный:
— Угу, угу, интересно, очень интересно. С удовольствием поработаем. — Сворачивая чертеж, наклонился ко мне, спросил: — А вы чего надулись? Разработать такой прибор и еще быть чем-то недовольным!.. Стыдно, Володя, стыдно!
— Да вот заставляют снова ставить ферриты! — пожаловался я. — Без них можно было бы игрушку сделать…
Фридман понял. Воскликнул:
— Ха! И он еще спрашивает, почему тут поставлены ферриты! Вы разве не знаете, мой голубок, что их заказали для старого прибора несколько десятков? И вы хотите, чтоб их списали в неликвиды? Наивный человек…
Фридман вышел, оставив меня в раздумье. Теперь мне стало ясно, почему Косенко опять поставил ферриты — куда их девать, купленные на другом заводе? А стоили они дорого, даже очень дорого для таких капризных узлов. Став неликвидами, они добавочным финансовым грузом легли бы на бюро, а этого, очевидно, хотел избежать Косенко. Что ж, я его понимаю. Но зачем хитрить, играть в жмурки, придумывать какие-то высокие соображения?
Стараясь прогнать неприятное чувство и посмотреть на дело объективно, я поставил себя на место Косенко. Да, он много сделал для прибора в Москве, это стоило ему сил и нервов, так зачем ему еще иметь неприятности здесь, на заводе, из-за этих неиспользованных ферритов? Обязательно нашелся бы какой-нибудь умник, который не преминул бы сказать: а куда раньше смотрели? Притом с таким видом, будто сам он пророк Илья и предвидит все мелочи на десять лет вперед…
Пришел Локавец. Он уже бегал по заводу, рассказывая о нашем необыкновенном новом приборе. Я видел, что делает он это прямо с удовольствием, я сказал бы, с вдохновением, фантазией, и был спокоен за наши заказы.
— Знаешь, Эдик, с помощью Фридмана наконец понял, почему эти ферриты опять появились. Оказывается, их у нас запасено на сто лет вперед, — сказал я ему.
Локавец вытер платком пот с лица, пожаловался:
— С такой работой можно и ноги протянуть… Как угорелый носишься… Только бы ты трудился спокойно…
Я поблагодарил его кивком головы. Он сел на стул, тихонько просвистел арию Тореадора и лишь тогда ответил на мои слова.
— Велика беда… Кончатся ферриты, можно будет ставить аттенюаторы. О, идея! Потом я оформлю это как рационализаторское предложение! А что?
— Так Косенко же знает.
— А что Косенко? Не человек? Можем и его подключить…
— Ты что, серьезно?
— Какие тут шутки? Сам знаешь, когда дело касается денег, Локавец не шутит. Попробуй докажи, что идея родилась до того, как был сдан прибор… Творчество — это, брат, неподконтрольная штука… Но нас с тобой, если мы вздумаем провести рационализацию, могут поймать… Есть первый вариант чертежа… Однако же его можно уничтожить, а?
Трудно было понять, издевается он надо мной или говорит всерьез, но я на всякий случай послал его подальше и занялся схемами.
Когда я после работы пришел домой, у нас был гость, фронтовой товарищ отца. Вставая мне навстречу, когда нас знакомили, он оперся на черную палку с ручкой, потому что сильно хромал на правую ногу. Звали гостя Иван Гаврилович, жил он в Москве и приехал сюда в командировку. За столько лет в первый раз выбрался, и то не поехал бы, если б не желание повидаться со старым другом.
Они сидели уже за столом, и перед Иваном Гавриловичем в пепельнице высилась груда окурков. Глаза у обоих были растроганно-теплые, мечтательно-улыбчивые. Мой приход не слишком помешал их беседе, хотя я тоже присел к столу и налегал на борщ, который налила мне мать.
— Ах ты коза-дереза, — все приговаривал Иван Гаврилович и совал очередной окурок в пепельницу. Отец мой лет десять как бросил курить — запретили врачи. Он у меня очень дисциплинированный — вышел из поликлиники, выбросил пачку и больше не прикоснулся к папиросе.
— Ах ты коза-дереза… Слушай, Андрей Павлович, а с Маренко ты поддерживаешь связь? Помнишь, из третьей роты, усатый такой здоровяк…
— Ну, — откидывался отец на спинку стула, — не помнить Маренко!
Они оба хохотали, Иван Гаврилович поблескивал золотыми коронками.
— А как в Венгрии Дунай форсировали… Отец ваш на руках пушки переносил…
— Как это на руках? — не понял я.
— А очень просто… Приказано было зайти в тыл противнику, который держал под контролем переправу. Высадились в таком месте, где берег метров десять высотой… Так разбирали орудия и по частям втаскивали на кручу… Отчаянный он был, Андрей Павлович, — с восхищением подмигнул Иван Гаврилович. — Только что-то рано на пенсию удалился.
— Мы, Ваня, свое дело сделали. Пускай молодые сейчас тянут лямку, — кивнул отец на меня.
— Служил бы он и по сей час, — сказала мать. — Да вот характер. Из-за него и подал в отставку.
— Ладно, — недовольно проворчал отец. — Что там говорить… Теперь большие знания нужны, академия непременно, а у меня фронтовые университеты…
— Университеты эти ничем не заменишь, — сказал Иван Гаврилович и вдруг вспомнил: — Борис Гусев в Москве. Начальник отдела кадров на заводе. А растолстел, центнера полтора… Виктор Аничкин в прошлом году от инфаркта…