Иван Шамякин – Белорусские повести (страница 62)
— Ну а как вообще ваши дела? — услышал я вопрос Косенко.
— Да спасибо, хорошо, — ответил я.
Он умолк, потер рукой подбородок и сказал виновато:
— Я понимаю, Володя, вам неприятно то, что случилось. Муж Веры — ваш товарищ, — сказал он, и я даже испугался: уж не читает ли он мои мысли? — Но поверьте, все произошло неожиданно даже для меня…
— Виктор Петрович, — торопливо начал я, чтобы остановить этот разговор, — я в этом деле сторона, так что вам незачем передо мной оправдываться.
— Вы ошибаетесь, я не оправдываюсь. Я ни перед кем не считаю себя виноватым. Просто мне хотелось, чтоб вы меня поняли и не слишком осуждали.
«За что?!» — чуть не вырвался у меня фальшивый возглас, но Косенко продолжал:
— Нам вместе работать, Володя, и, надеюсь, не один год. Не надо, чтобы на наших отношениях лежала тень. Я хочу, чтоб вы знали, это не пустое увлечение, это очень серьезно. Вы же знаете, какие могут быть неприятности, если это станет известно. И сейчас уже Локавец делает разные намеки… — Косенко сказал это насмешливо. — Но ведь возьмутся и наши активисты… И я пойду на это, Володя… У меня взрослый сын, с женой я прожил больше двадцати лет, и ничто меня не остановит…
Он сказал это тихо, в мечтательной задумчивости, и я впервые подумал о нем с сочувствием. Я очень хорошо его понимал, потому что сам испытывал нечто подобное.
— Скажите, вы в самом деле думаете, что любовь — это очень важно в жизни? — спросил я, потому что мне хотелось услышать подтверждение своим нынешним не слишком ясным мыслям.
— А что можно сравнить с нею, Володя? — с чувством сказал он.
Зазвонил телефон на столе. Косенко встрепенулся, возвращаясь к действительности, к своим делам.
Весть о новом заказе не замедлила достигнуть нашей лаборатории. С подчеркнутым уважением Локавец произносил мое имя в сочетании с именем Косенко, на все лады прославляя наши заслуги «перед родным предприятием». Лена Козырь смотрела на меня, как на живого Фарадея. Локавец, подмигнув, сообщил, что в ЦУМе можно достать английские туфли — экстракласс, и если мне нужно, то…
Нет, мне не нужны были туфли.
Мне нужна была Эля, нужна в ту же минуту, и я позвонил ей. Она была дома, но сказала, что собирается в филармонию и я могу найти ее в репетиционной.
Я отпросился у Локавца — через полчаса кончался рабочий день, — оделся и помчался в филармонию.
Эля была одна. Я рассказал ей, какой у меня сегодня счастливый день. Эля тоже засияла, порывшись в сумочке, нашла какой-то значок с силуэтом старинной башни и торжественно приколола мне к пиджаку.
Я поинтересовался, кого она тут ждет. Оказывается, Веру, которая записывает сейчас новую песню Раговича на радио. Обещала вот-вот прийти. А Рагович недавно вернулся с пограничной заставы и песню написал о пограничниках, говорят, очень хорошую.
Почему именно Вера ее исполняет? Ну так ведь Рагович же Верин учитель. После музыкального училища она некоторое время работала у него в хоре и могла остаться солисткой, но предпочла эстраду. Рагович неохотно отпустил ее и все время внимательно следит за ее работой — видно, не потерял еще надежды снова вернуть в хор. Потому и песни свои чаще всего просит исполнять Веру. И вообще он много ей дал. Постановка голоса, дыхания, теория музыки — учил всему этому, не жалея времени, хотя всегда был занят сверх меры. Как-то Эля спросила у него в шутку, чем объясняется такое внимание. Он ответил очень серьезно: «Я верю в нее, вот и все… — но не удержался и добавил, посмеиваясь: — Имя у нее очень уж подходящее — Вера».
— Что-то непонятное с ней творится, — озабоченно говорила Эля. — Вдруг начинает ссориться с художественным руководителем — репертуар ей не нравится. И неинтересные вещи, и скучные, и это надоело до смерти, и то. Одумается — бежит извиняться. И вообще трудно сказать, чего она хочет.
Договорившись встретиться с Элей вечером, я уже собрался уходить, когда явилась Вера с Раговичем. В руках у него был маленький японский магнитофон.
Рагович помог раздеться Вере, сам снял пальто. Костюм на нем прямо болтался из-за невероятной худобы хозяина.
И в этот момент вошел Косенко с букетом роскошных черных гладиолусов. Он знает, сказал он, что Вера исполняла новую песню, и не сомневается, что и на этот раз отлично, а цветы, так сказать, по случаю премьеры.
Разумеется, его оставили слушать песню, и мы с Косенко переглянулись как старые заговорщики, которые знают то, о чем другие и не догадываются.
Косенко и Вера сели в кресла, Эля осталась у рояля, я примостился рядом, Рагович же, включив магнитофон, в волнении ходил по комнате, сцепив за спиной руки и разглядывая внимательно аккуратные квадратики паркета.
Посмеиваясь про себя, я подумал, что за короткий срок вторично выступаю в роли музыковеда, которого просят дать оценку новой записи. Но вскоре ирония моя исчезла, когда после небольшого оркестрового вступления запела Вера. Сильно и красиво звучал ее голос, взволнованно рассказывая о том, как молодые парни, вчерашние школьники, пришли служить на границу и взяли на себя ответственность за спокойствие Родины, как в решительную минуту остались верны своему долгу.
На мой взгляд, не слишком удачны были слова — излишне громкие. Но сейчас их как бы растворили в себе музыка, оркестр, глубокий и драматический голос певицы.
Песня кончилась. Рагович выключил магнитофон и застыл в ожидании.
— По-моему, струнная группа выпирает, — сказала Эля.
— Дайте человеку закурить, — вскочила из кресла Вера и поискала в сумочке на подоконнике сигареты.
— Вера, брось сейчас же сигарету. Ты опять за свое! — закричала на нее Эля, но Вера умоляюще сложила руки.
— Только одну, ладно?
Рагович терпеливо дождался конца этой перепалки и сказал Эле:
— Я как раз и просил дать больше скрипок. Мне лично нравится. Они создают настроение…
— Да, песня замечательная… И Верочка чудесно исполнила, — согласилась Эля.
— Спасибо, — сказал Рагович. — А сейчас послушаем мнение неспециалистов. Что вы скажете? — повернулся он к Косенко.
Тот пожал плечами, показывая, как мало понимает во всем этом, мягко сказал Вере:
— Мне понравилось. Красивая музыка, а Вера выше всякой похвалы. С чувством поет. Душевно…
Вера, собрав губы колечком, пустила вверх струйку дыма, внимательно следила, как он плывет по комнате.
— Душевно? — не прекращая своего занятия, спросила она. — Лучше сказать, профессионально…
— Хм, — недовольно хмыкнул Рагович, — по-моему, золотко, профессионально в высоком значении и значит душевно. Для меня лично эти слова синонимы, — решительно сказал он.
Вера искоса, чуть насмешливо следила за ним.
— Василий Иванович! — воскликнула она. — Ведь вас Союз композиторов посылал в эту командировку…
— Ну и что с того? — дернулся от нетерпения Рагович.
— Ну и эта ваша песня как бы отчет, оправдание командировочных, — с явной усмешкой говорила она.
— Ну грубо, вульгарно, но по сути близко к истине, — уже начиная сердиться, быстро и резко сказал Рагович. Но Вера, казалось, не замечала его настроения, может быть, даже нарочно хотела подразнить нетерпеливого сегодня и какого-то нервного Раговича.
— Вот видите, — смеялась она, — а кто же отчеты пишет душевно?
Рагович помолчал, раздумывая над ее словами, и вдруг успокоился. Сдержанно, холодно ответил Вере:
— Будем считать, Вера, что это не самая лучшая ваша шутка.
Ну что за женщина? Нет, она не хотела кончить разговор миром. Стряхнула пепел с сигареты на пол, дунула себе на колени, сгоняя маленькие серые пылинки, и снова заговорила:
— Василий Иванович, родной, тема вашей песни, как говорится, нужная. Вы с ней справились замечательно, как профессионал, хвала вам за это и честь. Но не надо делать вид, будто для вас нет ничего дороже в жизни…
— Вера, хватит трепать языком! — прикрикнула на нее Эля. В это время, посмеиваясь, заговорил Косенко:
— Я разрешу себе высказать свое мнение. Действительно, как говорит Вера, песня ваша очень нужная… И зачем опровергать очевидные вещи? Человека прежде всего волнует то, что задевает его непосредственно, например работа, любовь, семья…
— Ну упаси вас бог усомниться в том, во что верит Василий Иванович, — подхватила Вера. Теперь она возбужденно жестикулировала, и вообще они как бы поменялись с Раговичем ролями. Он спокойно наблюдал за ней, а она стала нервной, раздражительной. — Василий Иванович у нас праведник. Для него ничего не значит уютная квартира, удачно купленные туфли, заработанная неожиданно десятка. А жизнь, как ни верти, складывается из таких вот мелочей.
Сцепив руки за спиной, Рагович широкими шагами мерил комнату от стены до стены.
— Вы сами знаете, что это не совсем так, Вера. Жизнь складывается из мелочей, пожалуй, правильно, но это большая трагедия, если у человека только и остаются, что мелочи, когда они становятся смыслом и оправданием бытия. И есть вещи, золотко, о которых нельзя говорить в таком тоне… Я только что был на границе. Можно сказать, стал свидетелем героизма совсем юных, девятнадцатилетних парнишек…
— А что там такого особенного произошло? — перебила его Вера. — Как я понимаю…
Рагович остановился перед ней, укоризненно покачал головой:
— Эх вы… Что вы тогда вообще понимаете?
— Ну хорошо, ничего не понимаю… Но я такая…
Рагович заговорил быстро, почти шепотом, гневно сдвинув брови: