Иван Шаман – Памир. Том 2 (страница 29)

Кроме тренировок, которые проходили индивидуально, вдали от посторонних глаз, мне пришлось заниматься и вполне земными делами. Документы подписывать, сходить на официальный приём к губернатору. К слову, выглядел граф Вяземский очень бледно. На фоне начавшегося расследования, в котором мы участвовали в качестве свидетелей.

— … однако в процессе были найдены документы, указывающие на многочисленные связи между тысячником и его непосредственным начальством, — говорил обвинитель в строгой чёрной мантии.

Скучно, почти монотонно, обыденно. Потому что трибуна присяжных пустовала. Как и задние ряды зала, где обычно сидели зеваки и пресса. Слушанья проходили в строго закрытом формате, ведь обсуждалось не гражданское дело, а государственная измена.

— Протестую. Это нормально, когда между подчинённым и начальством есть деловая активность, — возразил защитник. Он вообще вился, словно уж на сковородке, старался изо всех сил отмазать своего клиента. — Дворянским родам не запрещено заниматься торговлей.

— Только если она законна, у нас же тут есть пара записок, согласно которым через отряды ликвидаторов проходили товары, мягко скажем… — обвинитель подал судье плотный лист бумаги, к которому были приклеены несколько восстановленных записок. Одни порванные, другие почти сожжённые, но криминалисты сумели сотворить чудо.

— Дети? Серьёзно? — поднял взгляд на графа судья. — То есть вам мало было просто работорговли, вы решили ещё и сиротами приторговывать?

— Мой клиент понятия не имеет, о чём речь, ваша честь! — тут же вскочил адвокат. — Эти записки могут быть чьей-то глупой шуткой, которую передавали на совещаниях. А отвлечение во время работы — не преступление. Как и плохие шутки.

— Тоже верно, — согласился судья, повернувшись к обвинителю. — У вас есть ещё какие-то доказательства этого преступления?

— У нас есть выписки с банковских счетов и опись имущества, совершенно несоответствующая декларируемым доходам. Но это лишь часть общей картины, которая формирует образ графа, ваша честь. Ведь сегодня мы собрались для обсуждения одного конкретного обвинения, все остальные к нему лишь подводят.

— То есть пустые разглагольствования, не имеющие никакого отношения к нашему делу, — не упустил заметить щёголь-адвокат. — Прошу отметить это в протоколе и исключить из дела.

— Протестую. Пусть эти детали останутся для дальнейших разбирательств. Следователям меньше проблем с поиском доказательств.

— Протест отклонён, — судья устало потёр переносицу. — Если вы сумеете доказать вину графа, его ждёт казнь. Вряд ли можно придумать что-то большее, и материалы не понадобятся. Если же вы опростоволоситесь и развалите дело, то дворянское достоинство защитит графа от мелких разбирательств и тяжб. Продолжайте.

— В таком случае, ваша честь, прошу приобщить к делу бухгалтерскую книгу старшего сына тысячника Клусинского, найденную при обысках в прошлом году…

— Протестую! Мы не знаем ни о каких обысках! В прошлом году их не было, как не существовало никаких подозрений!

— То, что вы о них не знаете, не означает, что их не было. Нам их передал один неравнодушный гражданин, следователь по особо важным делам, уволенный вместе с половиной своего штата за обнаруженные махинации в делах графа, — впервые за заседание обвинитель позволил себе улыбнуться. — Никифор Петрович работает на царскую канцелярию с первого дня в академии, и доверие ему стопроцентное.

— Это подлог! — взвился адвокат. — Документы поддельные, это очевидно! И появились уже после увольнения нечистого на руку инспектора. Почему он не начал расследование раньше? Может, сам замешан в тёмных делах, о которых и узнал губернатор?

— Документы подлинные, хотя бы потому что были переданы до того, как инспектор был уволен, — победно проговорил обвинитель. — Рапорты от него и от его подчинённых также прилагаются к делу, но там несколько тысяч страниц. Но у вас на столе есть выжимка с перекрёстными ссылками.

«Выжимка» оказалась гигантской папкой, листов на двести, но судья честно взял её и начал листать. Всё же дело особое. В нём прения были формальностью, а вот изучение — обязательно. Если государственная измена будет доказана, в петлю пойдёт не только бывший губернатор, но и весь его род.

Увы, свидетелей никто отпускать на перерыв не собирался, потому как к ним, то есть к нам, регулярно возникали вопросы в процессе чтения. В основном уточнялись незначительные детали: кто куда ходил, что говорил, подтвердить описанное и так далее. Из развлечений оставалось только смотреть, как извивается, пытаясь выгородить графа, адвокат, да как злорадствуют бывшие сторонники Вяземского.

Желающих сдать бывшего начальника с потрохами, лишь бы скостить себе срок, оказалось даже слишком много. В какой-то момент мне даже показалось, что до нас очередь вообще не дойдёт, ведь судебные тяжбы такого рода могли тянуться годами, если не десятилетиями. Ошибся, признаю.

Допрашивали нас обе стороны, тщательно и подолгу. И меня, и Милославу, и даже Софью, которую вызвали отдельно, и которая была на удивление тиха и послушна. Будто ей вкололи слоновью дозу успокоительного или прописали целительного ремня. Но, так или иначе, она отвечала только по делу, чётко и без витиеватостей.

— … познакомилась, на губернаторском балу в прошлом году. Как тогда показалось, он мной не заинтересовался, — рассказывала она о встрече с сыном тысячника. — Но потом встретились на ярмарке, случайно столкнулись в толпе. Он извинился, сделал небольшой подарок и в тот же вечер позвал на свидание. Рассказывал о том, что отец доверяет ему ведение дел, что он наследует наравне с братом…

— Когда он предложил вам убить мачеху? — спросил обвинитель.

— Послушайте, это совершенно не имеет отношения к делу! — возмутился адвокат.

— Имеет и прямое. Сначала послушаем ответ свидетельницы.

— На самом деле речь не шла об убийстве. Я просто хотела освободиться, хотела любви и открытости, — скривилась, словно от пощёчины, девушка. — Говорили о том, чтобы выгнать мачеху и её… подруг из нашего поместья. Освободить его для нас и после получать с него доход, а жить в Царицыне или даже переехать в Москву…

— Дату, пожалуйста.

— В середине этой зимы. В январе. Ближе к Новому году, — замялась, вспоминая, Софья.

— То есть числа двенадцатого-пятнадцатого? — задал наводящий вопрос прокурор.

— Протестую! Обвинение додумывает за свидетеля.

— Принимается, — устало кивнул судья.

— Дело в том, что именно в начале января, одиннадцатого числа, было получено письмо, которое тысячник скопировал, а его старший сын сохранил в виде компромата, — победно улыбнулся прокурор. — Если позволите, зачитаю вслух.

— Нет нужды, давайте сюда, — сухо скомандовал судья и, получив бумагу, пробежался по ней глазами. — На османском «…готовь плацдарм для высадки, я иду…». Никакой конкретики.

— Только если не знать, что в это же время Клусинский-младший активизировал уговоры Софьи Гаврасовой, чтобы выгнать мачеху, захватить село и уехать в Царицын, так чтобы она не ведала, что происходит дома.

— Это притянуто за уши, — отмахнулся адвокат, и судья кивнул.

— Увы, переписки внутри семьи Клусинских нет, всё же они жили в одном доме и всегда могли передать что-то устно или договориться, — развёл руками обвинитель, и защитник победно улыбнулся. — Но, у нас есть выживший свидетель — участник команды ликвидаторов, которых тысячник использовал как собственных убийц и громил. Микола, будьте добры, выйдите к трибуне. Представьтесь и…

Снайпер долго и обстоятельно рассказывал, кто он, откуда, когда попал в ликвидаторы и чем занимался их отряд до того, как заслужил дурную славу и одновременно доказал полную преданность тысячнику. Как они проводили разведку южных берегов у слияния Волги и Дона, как уходили всё севернее, хотя по распорядку должны были, наоборот, идти южнее.

— … в тот вечер я выполнял приказ старшего и ходил в роли посыльного, когда меня поймал Войцех и попросил собрать отряд в таверне. Якобы у него для нас есть работа, — рассказывал Лещёв. — Я стоял прямо под дверью и слышал его разговор с братом, хоть тогда и не обратил на него внимания. Они говорили о прибытии гостя с востока, и между делом упоминали Рустама и Ахмеда…

— Послушайте, Клусинский мёртв, и нет никакой разницы, в чём он был замешен. Это происходило без ведома губернатора, — сказал адвокат, когда Микола ушёл с места свидетеля. — Да, он виновен, и он уже получил по заслугам. Всё! При чём тут граф Вяземский и его деятельность, мне решительно непонятно.

— Ну что же, вы правы. И Войцех, и Казимеж Клусинские мертвы. С того света их не достанешь и показания не выслушаешь. Старший же сын, Мешко, сбежал вместе с матерью и сёстрами. Но видите ли, в чём дело… — прокурор усмехнулся и, повернувшись в конец зала, поманил рукой.

Там в уголке, сидело трое. Два рослых, но неприметных мужика, а между ними зажатая фигура в надвинутом на глаза капюшоне. Получив приказ, они поднялись и прошли в центр зала, где стало ясно, что на центральном парне были кандалы. А когда его посадили за трибуну и сняли капюшон, стало видно, что он избит до полусмерти.

В зале послышались недовольные шепотки. Но важнее было другое — как побледнел граф. Он и до этого-то выглядел не лучшим образом, а теперь схватился за сердце и сжал губы до такой степени, что они слились в линию.