Иван Новиков – Вера Хоружая (страница 25)
Каждое утро Вера жадно набрасывалась на газеты. Они доносили эхо далеких сражений. Их страницы пылали пожаром кровопролитных битв.
Особенно нетерпеливо искала сообщений из Белоруссии. Оттуда доходили хорошие вести: народ поднялся на партизанскую борьбу. Но фашисты свирепствуют вовсю. Их зверствам нет границ.
И снова Вера видела перед собой растерзанные детские тельца, распластанные возле горящих хат. Превозмогая душевную боль, сказала однажды сестре и матери:
— Не могу больше, не могу… Вы простите меня за то, что на вас перекладываю свои заботы… Но сидеть здесь, в тылу, когда там в кровавых муках мой народ борется за свою свободу, я больше не могу. Я поеду на фронт или в тыл немцев. Я нужна там.
— Как же ты поедешь? — с удивлением спросила сестра. — Ты прежде всего мать, как ты можешь оставить детей! Ты же так крепко любишь их!
— Да, я их люблю больше своей жизни, — сквозь слезы ответила Вера. — Но пойми, сестрица моя родная, я не только мать, я коммунистка. Не могу я сидеть здесь со своими двумя детьми, когда там гибнут каждый день тысячи детей! И, наконец, что будет с моими, с твоими детьми, если мы не победим, не прогоним фашистских оккупантов?
Тогда мать решительно поддержала Веру. Она поняла ее душевный порыв, поняла, что не выдержит ее беспокойная дочь, ринется в самое пекло войны, и подготовилась к этому:
— Делай, доченька, как тебе подсказывает твоя совесть. И не мучайся так. Помни, что ты оставляешь детей не в поле на снегу, а со мной. Я думала уже немножко отдохнуть, мне же шестьдесят пять лет, но что ж, если такое время и горе всему народу, должна и я быть чем-то полезной. Я посмотрю за твоими детьми, чтобы им было со мной не хуже, чем с тобой. Езжай, доченька, добивайте быстрее врага, освобождайте народ наш из неволи. Только возвращайся живая…
Слова матери убедили Надю. Если уж она благословляет, то иначе нельзя. Мать, не колеблясь, отпускает дочь на такое опасное дело. Надежде стало совестно, и она сказала:
— Твоему Сереже только четыре месяца. Я буду кормить его грудью, моей Наталке десять месяцев, она уже может есть кашку. Езжай, не бойся, вырастим тебе сына.
Радостными и горькими слезами был скреплен этот союз родных сердец, родных не только по крови, но по идеям, по мысли.
И вот снова Москва. Не та светлая, веселая, сияющая Москва, какой знала ее Вера в мирное время, а суровая, грозная для врага столица Страны Советов.
Вера быстро отыскала Центральный Комитет Компартии Белоруссии. Зашла к одному секретарю, к другому. Ее внимательно выслушали, но категорически заявили:
— Вы мать двоих маленьких детей. В тыл врага мы не пошлем вас. Для этого у нас хватит девушек, желающих, как и вы, работать в фашистском тылу.
— Но у них нет того жизненного опыта, какой имею я. Вам известно, что я была в подполье в панской Польше, знаю, что такое фашистская тюрьма, прошла школу жизни.
— Сейчас условия более сложные.
— Знаю. Я своими глазами видела немецкий фашизм. Видела его, еще когда подпольно бывала в Берлине. И недавно видела на моей родной земле. Поэтому считаю своим долгом и своим правом активно участвовать в борьбе с фашизмом. Я не могу оставаться в советском тылу, хотя и здесь люди трудятся во всю силу.
— Не можем мы послать вас, не можем, поймите это. Ради вас, ради ваших детей не можем. Достаточно и того, что они уже осиротели, мы не имеем права отнимать у них еще и мать.
— Позвольте мне самой решить этот вопрос, — не сдавалась Вера. — Они в надежных руках, в руках моей матери и сестры, к тому же я не собираюсь умирать, а хочу бить врага.
— Но вы представляете, какой опасности будет подвергаться ваша жизнь в тылу врага?
— Представляю. А не подвергаются ли опасности ежечасно и ежеминутно миллионы воинов на фронте и сотни тысяч в лесах и городах Белоруссии, Украины, Прибалтики, Смоленщины? Вы никому из них не задавали такой вопрос?
— Но вы же, в конце концов, женщина!
— Вот потому и прошусь в тыл врага, что я, женщина, не могу простить фашистам того, что они причинили мне и моему народу. Кроме того, женщине, да еще имеющей опыт подполья, легче работать в тылу врага.
— Нет, с вами положительно невозможно спорить. И напрасно вы добиваетесь. Ничего не выйдет.
Так продолжалось несколько дней. Наконец руководители ЦК КП Белоруссии решили удовлетворить ее просьбу. Вере Хоружей было поручено комплектовать группу для подпольной работы в тылу врага.
БИТЬ ВРАГА В ЕГО ТЫЛУ
По всей стране разыскивала она людей, которых знала по подполью в Польше. Послала десятки писем и запросов в различных направлениях. Но старая гвардия была уже в деле. Из бывших подпольщиц откликнулась на ее зов лишь подруга по камере в Фордоне Софья Сергеевна Панкова.
Жизнь и ее не баловала. Многое пришлось пережить ей. Постарела. В волосах появились серебринки. Лицо избороздили морщины. Неизменными остались только внимательные, добрые глаза Сони.
Подруги несказанно обрадовались встрече, и, когда Вера сказала, зачем она разыскала ее, Соня, не задумываясь, ответила:
— Согласна. С тобой — хоть на край света…
— Спасибо за добрые слова, — обняв ее, произнесла растроганная Вера.
Потом они подобрали в свою группу Евдокию Саввишну Суранову, Марию Степановну Яцко, Анну Петровну Иванькову, Антонину Филипповну Ермакович, Матрену Фоминичну Исакову и еще нескольких женщин.
Началась напряженная учеба искусству конспиративной работы. День и ночь Вера была занята. Она боялась свободных минут, Когда невольно возвращалась к одному и тому же — к малюткам, оставленным где-то там, без матери и отца. Тогда сердце начинало болеть с новой силой, дышать становилось Тяжело.
«Поймут ли они меня, когда вырастут? — с тревогой думала она. — Будут ли знать, с какой нестерпимой болью я оторвала от Шей тоненькие ручки дочери, вырвала грудь ив жадных губ сыночка? Узнают ли, какую нечеловеческую муку пережила я тогда и переживаю сейчас, каждую минуту, каждое мгновение? Никакие физические пытки не могут сравняться с этой душевной болью. Узнают ли об этом?
Когда у нее появлялось свободное время, брала серую школьную тетрадку и торопливо писала, писала… Мало ли что случится с ней, а эти записки могут сохраниться, и тогда дочурка и сыночек после многих лет разлуки услышат ее голос, поймут ее. И они не упрекнут, не осудят, а будут гордиться своей матерью.
Внимательно, пристально изучала Вера характеры подруг, с которыми придется работать в опасных условиях. Ничто не ускользало от ее взора. И манера держаться, и аккуратность в одежде, и способность запоминать, и умение молчать — все качества подпольщика принимала в расчет. Нравились ей глубокая сосредоточенность Софьи Панковой, веселый нрав Дуси Сурановой, быстрая сообразительность Анны Иваньковой, спокойствие, невозмутимость Матрены Исаковой.
Одна женщина из ее группы все время тосковала и нетерпеливо спрашивала:
— Скоро ли приступим мы к делу?
Как-то, выбрав момент, когда они остались вдвоем, Вера спросила:
— У тебя что-то есть на душе тяжелое? Я по глазам вижу.
— Есть. Двое деток у меня там осталось — трех и пяти лет. У родителей, в Горках. Душа горит. Что с ними?
Не удержавшись, женщина разрыдалась. Нежно поглаживая ее по вздрагивающим плечам, Вера сказала:
— Успокойся, не надрывайся. Я очень хорошо понимаю тебя — сама оставила двоих детей. И мне очень, очень тяжело. А сколько еще таких, как мы? Сколько слез льется сейчас по всей нашей стране? Сколько материнских сердец обливается кровью в эту минуту? Вот и мы собрались здесь, чтобы отомстить фашистам за эти слезы, за наше горе.
Седины в волосах Веры становилось все больше. В уголках губ постоянно лежали скорбные складки. Улыбалась она мало, была всегда ровной, задумчивой, сосредоточенной, никогда не повышала голос. Даже недовольство высказывала спокойным тоном.
В группе во всем соблюдался строгий порядок.
— Обычно в подполье людей губят мелочи, — предупреждала Вера. — Не на место поставил вещь, забыл уничтожить то, что положено, сказал лишнее слово, сделал замечание невпопад, развеселился или загрустил некстати — мало ли что может обратить на тебя внимание фашистов. Не думайте, что агенты фашистской контрразведки дураки. Недооценивать их — значит заранее обрекать себя на провал.
Группу тщательно снаряжали, принесли одежду. Каждая из женщин отобрала себе по вкусу.
Вера подошла к куче обуви, выбрала самые некрасивые туфли и сказала безразлично:
— Эти я беру.
Ее поняли правильно. Это было не равнодушие к себе, а уважение к другим: хотя она и старшая, но готова уступить в таких делах более молодым. В группе должна быть взаимная выручка и готовность помочь ДРУГ другу во всем.
Выехали из Москвы на открытой грузовой машине. Тугой, пружинистый ветер бил в лицо. Солнце обжигало. Вера в светлой блузке в полоску, с коротким рукавом и в серой юбке сидела впереди и задумчиво смотрела перед собой. Новые заботы поглотили ее мысли.
Всю дорогу пели, вкладывая в слова особый смысл. Хотелось на вольной советской земле перепеть все, что только знали. Ведь скоро останутся позади и эти милые сердцу кудрявые подмосковные леса, и шумящие звонким колосом поля, и тихие, плавные, как народная песня, речки. Правда, там, куда они ехали, тоже Родина — дорогая Беларусь, но ведь сейчас советская песня там под запретом, поэтому хотелось, может быть, в последний раз спеть знакомые с детства любимые мелодии.