Иван Новиков – Вера Хоружая (страница 24)
Ответив слабой, усталой улыбкой на приветствие Сергея Притыцкого, сказала;
— Мне нужны штаб фронта и ЦК Компартии Белоруссии. Ты же знаешь Василия Захаровича Коржа. Я иду из его отряда. Ему требуются оружие, боеприпасы, медикаменты и политическая литература. За три дня все это я должна отправить в отряд и сама вернуться туда.
Встала, поправила на себе платье и твердо сказала: Идем в штаб…
Тут только Сергей заметил, в каком положении находилась Вера, отправляясь в этот трудный путь. Как можно думать о повторении всего, что она пережила? Нет, ее нельзя отпускать обратно. Еще, чего доброго, родит в дороге…
Не высказывая своих соображений, он повел Веру в штаб фронта, а потом повез и в Центральный Комитет КП Белоруссии, который находился Здесь же, недалеко.
Дела с обеспечением отряда решились очень быстро. К Коржу направили радиста для связи с Большой землей. Когда обо всем договорились, Вера вышла из здания ЦК. Сергей Притыцкий проводил ее до дома, где Вере отвели комнату.
Уже прощаясь, она не выдержала, как-то само вырвалось:
— Сережа, если бы ты знал, как мне сейчас тяжело… Ведь я потеряла мужа… тоже Сергея… — и повернувшись, торопливо пошла в комнату.
Притыцкий стоял растерянный, пораженный не столько известием о смерти ее мужа, сколько выдержкой этой удивительной женщины. Может, чрезмерная усталость, может, наступившие сумерки или какая-то другая, внутренняя причина вырвала у нее это признание. Только чувствовалось, что произнесла она его, сдерживая крик измученной души. А до сих пор молчала о своем горе. Какую же силу воли надо иметь, чтобы так держаться на людях!
На следующий день Вера пошла в ЦК Компартий Белоруссии, чтобы получить разрешение на переход линии фронта. Там ей сказали, чтобы и думать об этом не смела. Тут же ее усадили в машину и отправили в Москву, оттуда в город Скопин Рязанской области к сестре Надежде. У нее в это время жили мать и дочь Аня.
Появилась Вера в Скопине в воскресенье, в конце августа 1941 года. Во дворе играла дочь Нади. Вера с трудом узнала ее.
— Где Анечка и бабушка?
— Не знаю… Мама все скажет.
Обгоревшие на солнце щеки Веры побелели. Она плотно сжала запекшиеся губы и шагнула через порог. Вместо приветствия спросила у Нади:
— Что с Аней?
В ее голосе было столько тревоги и душевной боли, что Надя испугалась:
— Ничего, ничего, не волнуйся, все в порядке…
— Ну вот еще… Успокаиваешь… Говори!
В это время вошла мать и бросилась обнимать Веру. Но она смотрела на них встревоженным взглядом и спрашивала:
— Что с Аней? Где Аня? Да говорите же вы!
— Цела Аня, не волнуйся, пожалуйста, — успокаивала мать. — В больнице она. Скарлатину схватила по дороге.
— Идемте к ней!
Не раздеваясь, не умываясь, в выгоревшем сарафане и в старенькой, вылинявшей голубенькой крепдешиновой кофточке, в железнодорожном пиджаке, который ей дали в Гомеле, Вера с матерью пошла в больницу.
Был уже вечер. Город погрузился в темноту. Вера долго бродила под окнами больницы, прислушиваясь, не шевельнется ли ее Анечка, не заговорит ли во сне, не кашлянет ли. Но в больнице стояла мертвая тишина, и Вера направилась домой. Мать молча шла рядом, по собственному опыту знала, что такое тревога за судьбу своего ребенка.
Утром Вера снова пошла в больницу. Но в инфекционное отделение никого не пускали. Ей разрешили лишь подойти к окну палаты, в которой лежала дочь. С замиранием сердца смотрела она на свою любимицу. Аня похудела, глаза стали большими. Толкнув мальчика, стоявшего рядом с ней у окна, и показывая на Веру, девочка сказала:
— Это же моя мама…
И только потом прильнула к окну, сплюснув свой носик, и поцеловала стекло, к которому с другой стороны припали побледневшие, потрескавшиеся на ветру губы матери.
Рязанский обком партии направил Веру в Скопинский райком партии на должность заведующей парткабинетом. Там она и проработала до 5 октября 1941 года, когда у нее родился сын.
Часами, не отрываясь, смотрела она на маленькое личико сына. Вот все, что осталось от ее дорогого Сергея. Но разве этого мало? Его жизнь продолжается в этом крохотном тельце. Пройдут годы, он вырастет таким же сильным, как отец. И пусть он будет тоже Сергеем.
Потом, когда маленький Сергей был уже далеко от нее, Вера писала в серой школьной тетрадке, зачеркивая и снова надписывая, стараясь точнее выразить свои мысли и чувства:
«Какими словами можно рассказать о наслаждении, которое охватывает, переполняет все существо, когда это маленькое создание, проголодавшееся и жалостно плачущее, нетерпеливо ища, поворачивает, крутит во все стороны головку и, как птенец, раскрывает ротик. Поймав, наконец, материнскую грудь, он жадно припадает к ней маленькими губками… Я смеюсь тогда счастливым смехом, приговариваю: «Ешь, ешь, мой сыночек! Ешь, родной мой! Видишь, какой грозный вояка! Соколеночек мой…»
Но вот удовлетворен первый голод, мой сынок откидывает головку и, глядя мне в глаза, весело улыбается и что-то воркует, воркует. Мне тогда кажется, что надо мной светит не одно, а двенадцать солнц, и я, не помня себя от счастья, крепко прижимаю его к себе и целую, целую…
Я смотрю на него, не отрывая глаз, и за маленьким личиком сыночка вырастает лицо его отца. Дорогие, незабываемые воспоминания проплывают в мыслях… Мне сладко и больно…»[21]
СЕРДЦЕ ЗОВЕТ В БОЙ
Фронт приближался к Рязанской области. Началась эвакуация населения. Вместе со всей, теперь уже большой семьей выехала на северо-восток и Вера Хоружая.
Остановились они в селе Усть-Буб Сивенского района Пермской области. Там ее назначили колхозным счетоводом.
«Что ж, счетовод так счетовод, — думала Вера. — Нет больших и малых дел, любое из них важно, если оно на пользу государству».
Пришлось овладевать новой специальностью на ходу. Это требовало дополнительных усилий и забот.
Канцелярия теперь стала вроде клуба. Закончив свои дела, Вера обычно брала газету и читала колхозницам, которые собирались здесь после тяжелого рабочего дня. Не только читала, но и разъясняла положение на фронтах, рассказывала о героизме воинов Советской Армии, о друзьях и врагах СССР и все сводила к одному: наша победа неминуема, враг будет уничтожен. По-веселевшие уходили из канцелярии женщины.
Мать пристально присматривалась к Вере. Заметила седые пряди на висках и сокрушенно покачала головой: как быстро изматывает жизнь ее неспокойную дочь.
Не могла Вера скрыть от матери и неизбывную тоску. На людях держалась так, что посторонний глаз и не замечал душевных страданий. Но стоило хоть на минутку остаться одной, как накатывалась какая-то горячая волна и жгла сердце, терзала, не давала покоя. Перед глазами вставал муж, каким видела его за несколько часов до смерти. В ушах звенели уверенные, бодрые слова: «Ничего, родная, мы еще поживем… Нас голыми руками не возьмешь…»
Как живая, виделась мысленному взору седая, трясущаяся старушка с воздетыми к небу в бессильном порыве руками. Набатом звучало неистовое: «Миленькие, родные, неужели бог не накажет этих зверей? Будь они трижды прокляты!»
И словно в кино, проходили эпизоды страшной трагедии…
Нет, этого видения Вера не может вынести. Она не простит себе, если не отомстит. Не только за тех, кто погиб в небольшой полесской деревушке, но и за всех других таких же невинных мучеников.
Аня все время держалась около матери. Она терлась, словно ласковый котенок, заглядывала в глаза и щебетала, щебетала.
— Мамочка, — говорила она, припав щекой к щеке матери и крепко обнимая за шею, — когда мы прогоним немцев и кончится война, мы снова поедем в нашу Беларусь, и мы найдем нашего папу…
Детское сердце — самое чувствительное из всех сердец. Взрослый не всегда поймет разумом то, что ребенок чувством. Вот и сейчас Аня угадала, что гложет сердце матери, и по-детски бесхитростно хотела утешить.
— Он живой, мамочка, не может быть, чтобы его фашисты убили. Он же такой сильный! У него, ты же помнишь, винтовка, гранаты и еще револьвер…
Слова дочери вызвали на лице матери теплую, но горькую улыбку. Наблюдательная девочка заметила, что мать не поверила ей, и подобрала еще один аргумент для того, чтобы окончательно успокоить ее:
— А может быть, я найду папу еще до конца войны. Я напишу письмо папиным товарищам на фронт. У папы много товарищей, и я их попрошу…
Нет, не только папу видит в своих мыслях мать. Что-то большее, чем личное горе, застилает печалью ее глаза. И когда Аня услышала от матери: «Я скоро поеду на фронт» — она не стала отговаривать ее. Раз мама так решила, значит, иначе нельзя. Но оставаться без нее не хотела и еще крепче обняла за шею. Угадывая мысли матери, снова спросила:
— Мама, ты помнишь, вчера ты мне рассказывала, как фашисты мучают людей, и говорила, что слышишь крики и стоны нашей Белоруссии. Помнишь?
— Помню, доченька.
— Ну вот, я тоже хотела услышать. Я проснулась ночью. Было тихо. Дружок во дворе лаял. И я слушала, слушала и ничего не услышала. Почему это, мамочка?
Как ответить ребенку на такой вопрос? Обняв и горячо поцеловав дочь, Вера ответила ей, как взрослой:
— Когда будешь сильно любить свой народ, тогда услышишь не ухом, дочурка, а сердцем…
Нет, это еще непостижимо малышке. Разве у сердца есть уши? Как же оно может слышать? Ответ удивляет, озадачивает девочку. Мысль ее работает напряженно, она силится понять смысл материнских слов.