Иван Никитчук – Робин Гуд с Подолья. Жизнь и смерть Устима Кармелюка (страница 3)

Такие неожиданные перемены в настроении Кармелюка случались довольно часто. Марина не знала, что делать в такие моменты. Она не понимала, о чем думает ее муж, чего он хочет? А Кармелюк о многом думал и о многое хотел, но некому было сказать ему о своих мыслях, и он молча носил их в голове.

В отношении несправедливости и притеснений Устим оставался непримиримым, за что часто страдал. Барин уже не знал, как от него избавиться. И вот наступила война. Французы со своим царем Наполеоном двинулись на Россию. Это был удобный случай отправить бунтаря в солдаты. Подпоили Устима господские прихвостни, а когда он совсем захмелел, затеяли с ним драку в корчме, связали, заковали ноги и руки в железные кандалы. Все сочувствовали семье Устима. Женщины громко плакали, мужчины печально качали головами, боязливо оглядываясь. Все чувствовали, что горе, поразившее эту семью, – их общее горе. Устим молчал, сидел молча, не произнеся ни слова. Только руки его сжимали до боли железо кандалов да грудь высоко поднималась. Глаза из-под нависших бровей смотрели так мрачно, так ужасно, что невольная дрожь пробирала всякого при взгляде на них.

Марии дли знать, но, когда она туда прибежала, Устима уже увезли в имение, где были полицейские и солдаты. Утром Устима погнали из села, привязав его к телеге. Приказали Марии дать арестованному чистую сорочку и сухарей на дорогу. Погнали Устима в Каменец сдавать в солдаты на двадцать пять лет. Так велел барин, хоть и не имел права. По закону брали в солдаты из тех семей, где было несколько сыновей, а он был единственным у старой, больной матери, которая уже и доски себе на гроб сушила. Да и двое детей на руках жены. Таких не должно брать. Да кто ж послушает? Все знали, за что такое наказание Устиму.

С отчаянием теряющего все в жизни человека бросилась Маринка в панские покои. Она прибежала к барину, в ноги кинулась, заголосила, ловила его руки и молила, заклинала его богом не разрывать семью. А тот трубкой попыхивает.

– Разве я виноват, что он у тебя муж такой статный да красивый. Другого такого у меня нет. А в уланы недоростков не берут.

– Ой, барин, родненький! Ой, смилуйтесь! – голосила Мария.

Пан сплюнул желтую от табака слюну, махнул рукой.

– Поздно. Почему не думала, когда после свадьбы тебя в покои звали? Зачем вопль подняла на свою голову? Эй, заберите ее!..

В хате Кармелюка беда оставила тяжелый, неизгладимый след. Весенний луч солнца не оживлял покосившейся на бок хаты и пустого двора. Осиротелые, видя только тяжкие слезы матери, сыны Устима росли молчаливыми, печальными, бледными, как грибки в подвалах. Марина осунулась и постарела. Горе, которое несла она, цепко держало ее неослабно в своих объятиях… Она с ним жила, с ним ходила, с ним же и спала…

Кармелюку было двадцать пять лет. Ровно столько же предстояло служить в армии. Привезли его в Каменец-Подольск и зачислили в 4-й уланский полк. Командир полка осматривал рекрутов, как барышник лошадей. Рослый, плечистый Устим стоял правофланговым, и командир полка начал с него. Остановился шагах в двух от Устима, окинул его взглядом с ног до головы. Довольно задвигал нафабренными усами: стать Устима явно пришлась ему по нраву.

– Фамилия?

– Кармелюк, ваше превосходительство! – четко ответил Устим…

После командира полка принимал рекрутов командир рекрутской роты. Но то все были невинные шутки по сравнению с той «чисткой зубов», которую устроил им фельдфебель. Он сам закончил «палочную академию» в кантонистском батальоне и всех воспитывал в этом духе. Выстроив роту, он прохаживался перед «фрунтом» и, точно споткнувшись возле Устима, орет, угощая его зуботычиной:

– Ты как смотришь, протоканалья! Выше голову, образина ты эдакая! И веселее! Веселее смотри! Что-о?! Ты еще хмуриться вздумал? Да я тебя, мерзавца, научу, как на начальство смотреть! – Фельдфебель бьет по зубам так, что губу рассекает до крови. Устим сплевывает кровь, но фельдфебель еще сильнее бьет. – Замри, подлец! В строю плевать не положено! Прохоров!

– Слушаюсь! – вытягиваясь в струнку, бойко отвечает старый служака.

– Покажи этому протоканалье, как на начальство надо по уставу смотреть!

Прохоров проворно вылетает из строя и, тараща глаза, «пожирает» ими фельдфебеля. Фельдфебель остается доволен, приказывает Устиму:

– Повтори, мерзавец!

Устим довольно точно копирует Прохорова. Но от фельдфебеля не укрывается презрительная улыбка, мелькнувшая в уголках губ Устима. Он со всего маха бьет его по уху и грозно обещает:

– Я тебя, подлеца, научу уму-разуму! Ты у меня будешь знать, как на начальство смотреть!

Когда фельдфебель, «почистив» всем рекрутам зубы, отпустил роту в казарму, старые солдаты кинулись искать земляков. К Устиму подошел маленький солдатик и, всплеснув по-бабьи руками, радостно воскликнул:

– Матинко ридна! Устим!

Кармелюк смотрел на маленькое, украшенное синяками лицо солдатика и не мог вспомнить, где он его видел. Что-то было в этом измученном, побитом лице и знакомое, и чужое.

– Люди добрые! Глядить-ко, земляка не признает!

– Данило! – воскликнул Устим, узнав, наконец, кто стоит перед ним. – Ну, изменился ты…

– Через три рокы тебе тоже и маты ридна не узнае, – ответил Данило.

Данило Хрон был родом из села Овсяников, которое стояло недалеко от родного села Кармелюка Головчинцев. Он уже четвертый год тянул солдатскую лямку. Пытался было удрать, его поймали и прогнали сквозь строй в пятьсот человек. Он увидел, что шпицрутены не так уж страшны, как о них говорили старые служаки, и начал подумывать о новом побеге. Обо всем этом в первый же вечер Данило рассказал Кармелюку. Он хвастался и врал неудержимо. Все унтеры, в том числе и фельдфебель, его друзья. И вообще он тут живет, как вареник в масле, только и того, что по дому тоска гложет. Там ведь он оставил любовь свою. Она поклялась, что будет ждать его до окончания срока службы, да ему-то еще двадцать два года маршировать. За это время можно сто раз умереть.

Устим слушал Данилу, а перед глазами проплывала своя жизнь. Как было трудно ему! Как тягостно под властью пани Розалии! Думалось, ничего на свете нет хуже! А вот надели на него новое ярмо, и оно оказалось во сто раз хуже того, в котором он ходил.

И началась муштра. Не так вытянул носок, печатая церемониальный шаг, – по уху! Споткнулся, несясь в атаку на чучела, – на гауптвахту. Вздумал что-то возразить – под розги. А командир полка имеет право отпустить солдату восемьсот розог, что было для многих почти смертельной дозой. И выходит: как ни старайся – все равно и зуботычин нахватаешь, и на гауптвахте посидишь, и розог – а то и шпицрутенов! – отведаешь, ибо тот, как гласил неписаный закон, не солдат, «то не испытал на своей шкуре всю эту «науку». Бить и учить, учить и бить – было одно и то же. В ход пускались не только кулаки, но и ножны, и барабанные палки – все, что попадалось под руку. Старые солдаты говорили:

– Вот что значит, братец, настоящая служба: бьют и плакать не дают. Пан тебя порет, так кричи и ругайся, сколько твоей душе угодно, а здесь – молчок. А ежели хоть пикнешь – еще подсыпят. Не зря ведь говорят, что черти в аду не телячьи, а солдатские шкуры на барабаны натягивают. Вот шкуры-то наши начальство и отделывает, чтобы угодить чертям…

Попав в солдаты, Устим впервые в жизни взял в руки ружье. Оно на первых порах было причиной многих его бед: не так вычистил, не так смазал, не так на плечо взял, не так к ноге поставил… Он старательно изучал ружье, ибо знал: как бы судьба его ни сложилась – а он многое передумал за это время, – с оружием ему не придется расставаться, видимо, всю жизнь…

Но не сделали из Устима солдата. Сбежал он вместе с Данилом…

В начале мая по селу Головчинцам поползли слухи: в лесу появились гайдамаки. А недели через две к пани Розалии примчался перепуганный арендатор корчмы Хаим Лейбович.

– Ясновельможная пани, что я вам скажу!.. Что я вам скажу!..

– Цо? Цо стало?

– У меня Кармелюк с гайдамаками был.

– Цо-о?! – испуганно протянула пани Розалия. – Не плець глупства!

– Был! Ой, побей меня бог, был. Я уже лег спать, как слышу – стучат. Я думал, какой-то проезжий пан. Иду открывать. Отворил дверь и попал им прямо на пики! Ай, как я только остался жив…

Хаим рассказал, как гайдамаки, забрав у него деньги (всего семнадцать рублей), выпили, закусили и приказали: передай, мол, пани Розалии, пусть ждет в гости.

– Чтоб я так был жив! – закончил Хаим свой рассказ. – Я бы не осмелился вам, ясновельможная пани, нести эти слова, но они грозились, что голову снимут, если не передам…

Долго пани Розалия, забыв про шляхетскую спесь, расспрашивала Хаима о гайдамаках, но он ничего нового сказать не мог.

Пан Пигловский помчался за командой солдат в Литин. В панике пани Розалия забыла наказать мужу, чтобы он вернулся в тот же день. Вспомнив об этом, она пришла в ужас от мысли, что он может запить, и ей всю ночь придется быть в доме одной. Она с ума сойдет! На хлопов положиться нельзя. Они не только не защитят ее, а еще и Кармелюку помогут. Враги! Одни лютые враги окружают ее.

Пани Розалия весь день нетерпеливо поглядывала на дорогу, но супруг не появлялся. Дворовые о чем-то таинственно шептались, по селу, как доносили шпики, из хаты в хату передавались все новые подробности о ночных гостях. Многие не вышли на работу, хотя был день панщины. Случись такое в другое время, пани Розалия давно бы выпорола их, а сейчас боялась и заикнуться об этом. Приказала только эконому записать имена всех ослушников, решив расправиться с ними, как только вернется муж с солдатами…