Иван Никитчук – Робин Гуд с Подолья. Жизнь и смерть Устима Кармелюка (страница 2)
У пани Розалии – а принадлежала она к роду Рациборовских, славившихся своей жестокостью, – был такой крутой нрав, такая ненасытная жадность, что рабы ее воем выли от истязаний и поборов. Помимо пяти, а то и шести дней панщины в неделю, крестьяне вынуждены были – нередко по ночам – возить дрова и камень на известковые заводы, доставлять известь, выполнять тысячи других повинностей, на изобретение которых пани Розалия была неистощима. Она и в воскресные дни гнала все население Головчинцев в лес собирать грибы, ягоды, хмель. Эти «прогулки» в дни панщины не засчитывались.
Закипела в детском сердечке горячая кровь, и с тех пор кипит все сильнее, призывая кару панам. Это она привела Устима от родных мест к каторге…
Вырос он отчаянным. Не прощал гайдукам никакой неправды, несправедливости.
Барин обратил на него внимание и приказал забрать в свои палаты.
– Дождались помощи, – сокрушенно вздохнула мать.
Она смахивала слезу концом платка. Устимке жаль было маму, и жалость эта немного заглушала гнетущий душу страх. Завтра нужно переходить в панский дом. Что его там заставят делать? Гусей пасти? Свиней? Или бегать, куда пошлют? Ему казалось, что нет большей муки на свете, чем идти в панский дом. Но изо всех сил мальчик старался не показывать, что ему страшно.
Ужинали молча и спать разошлись, не промолвив ни слова. Устимко лежал под дырявым рядном, смотрел в потолок остановившимися глазами, и в голове его роились недетские мысли. И почему он не птица? Взмахнул бы крыльями и улетел к самому морю, где, как говорят чумаки, люди почти вольно живут. Нет, он все равно убежит туда. Подрастет только еще немного, пристанет к чумакам и – поминай как звали. Там уж его никакая пани не найдет…
Всю ночь мать не смыкала глаз. И как только за лесом проступила бледная полоска зари, она встала и подошла к сыну. На загорелом, обветренном лице Устимка блуждала улыбка: ему снилось, что он идет с чумаками в вольные края. Мать осторожно погладила русые вихры.
– Сыну мий, – глотая слезы, шептала она, – едына дытыно ты моя, едына надия ты моя…
Устимко не слышит ее. Только смуглые щеки его чуть подрагивают от падающих на них горячих материнских слез.
– Вставай, сынку, до пана пора…
Слово «пан» проникает в сознание Устимка даже сквозь пелену сна. Он резко приподнимается, испуганно смотрит по сторонам: где пан? Но, увидев, что возле него сидит только мать, опять падает на подушку, шепчет:
– То вы, мамо…
Мать испуганно тормошит его, торопливо одевает и, взяв за руку, ведет на панский двор…
Пан определил Устима в челядь, даже взял с собой в Варшаву. Но и там Устим оставался непримиримым к несправедливости. За непослушание и бунтарство его не раз запирали на псарне, где ночевал со свирепыми борзыми. Страшно было, но он не каялся. Когда кого-нибудь били на конюшне, бросался на гайдуков, бил их чем попало, кусал им руки до тех пор, пока его самого не привязывали к скамье и не лупили солеными розгами. Устим не стонал, а кричал, что пустит барину красного петуха, вырежет всех барчат и гайдуков. В его душе рос и креп дух непокорности. Истории о гайдамаках Устим слышал у костра, гоняя лошадей в ночное. Ему часто снилось то, о чем велись разговоры: мчится он на лихом коне. За ним громом раскатывается гул копыт гайдамацких коней. Подлетает он к панскому дому и зажигает его со всех сторон…
Барин так и не сумел смирить волю и упрямство своего крепостного…
Перед глазами и в памяти узника возникла церковь на площади у самой корчмы. Поблескивают золотом кресты на солнце. В этот солнечный день венчали в церкви Устима с Марией Щербой, самой красивой девушкой в их селе – Головчинцах. Барин долго не хотел отдавать за него Марию, но, побаиваясь бунта Устима, смиловистился, разрешил…
Устим вспоминает, как он лежал больной, в горячке и перед ним появился какой-то ангелочек – вот как рисуют херувимов в церкви: волосики кудрявые, как чесаный лен, а глаза синие, синие, и ласковые, что звездочки на небе. Уже когда он выздоровел, то узнал, что это была Маринка, дочь лесника. Как они сдружились потом, как они играли, и сколько было пролито слез, когда Устима забрали в панские хоромы.
Но он не расстался с Маринкой. Он часто виделся с ней в хате своего деда. Все чинимые препятствия для их встреч только раздували пламя детской любви.
И вот приказ пана: «Собирайся, завтра едем за границу!»
Встретились они с Маринкой под ветвистой калиной. Упала Маринка Устиму на грудь и зарыдала:
– Забудешь ты меня, Устимка, забудешь, – вырывались у нее через всхлипывания слова, – ой, как мне без тебя быть? Там паненки… там крали… Ой, забудешь… меня… Ой, смерть моя!
Он ласкал и целовал ее, грел ей горячим дыханием похолодевшие руки, прижимал их к груди и клялся всем, чем только мог, что не забудет ее…
– Где мне забыть тебя, зорька моя, квиточка ясная? Одна ты у меня в сердце: приросла к нему на веки веков, – отвечал ей Устим…
Через два года вернулся Устим в родное село и сразу бросился к деду. Дед сидел на завалинке. Устим бросился к нему.
– Дедуню, родненький мой! Живы, здоровы? – воскликнул он радостно и стал обнимать деда.
– Слава богу, живы! – произнес дрогнувшим голосом дед. – Вот и тебя дождались. Знал, что придешь, деда не забудешь… И Маринка два раза уже забегала…
– Где же она? – вздрогнул Устим.
– Придет, не бойся… Она извелась, бедняжка…
В это время заскрипела дверь. Дед насторожился.
– Кто там? – спросил он после небольшой паузы.
– Я, – ответил кто-то до того тихо, что трудно было расслышать, но у Устима от этого шепота вздрогнуло сердце и загорелась душа, наполнилась опьяняющей радостью.
На пороге появилась тонкая и легкая фигура молодой девушки. В трепетном полумраке она казалась колеблющимся видением.
– Маринко! Ты ли это? – стремительно бросился к ней Устим и схватил ее за руки.
– Я, Устимка, я… – отозвалась дрожащая от радости девушка. Глаза ее горели восторгом, она улыбалась и задыхалась от счастья, слезинки радости струились по ее щекам.
– Не забыла?
– Нет, не забыла! – вырвалось у нее из груди. – А ты?..
– Я? – вскрикнул Устим. – Пропадал, умирал… и если стою здесь, то это лишь мысль о тебе, моей зорьке, держала меня на ногах… Теперь уж ни меня от тебя, ни тебя от меня никто не оторвет и не отнимет. Не дозволит пан, – украду тебя, и вместе с тобой хоть в ад!..
И он сильными руками обвил хрупкий стан девушки и прижал ее к своему сердцу…
Устим вырос стройным и красивым парнем. Краса его перешла от матери. Кто было не посмотрит на нее, только ахнет и обомлеет.
Ох и полюбил Устим свою Марию! За нее готов был любую кару принять. Гордился ею! Еще до свадьбы идет, бывало, Мария в церковь, все засматривались на нее. В церкви парни глаз от нее отвести не могут, а она, словно каменная, только на Устима смотрит влюбленными глазами. А вечером на лугу под калиной все шепчет ему, как весь день ждала этой минуты, как сердце тосковало по нем.
Справили свадьбу, и барин в этот же день погнал Устима в ночное. Гайдукам же приказал привести Марию в имение. Плачет Мария. В свадебном наряде об землю бьется, в отчаянии зовет Устима. А он, словно сердцем беду почуял, примчался на коне с поля, когда Марию уже к барину в покои тащили. Устим разметал панских слуг, ворвался в барские покои и чуть не задушил барина, схватив его за горло. Но Мария бросилась на грудь мужу, удержала его. Словно пьяный, увел он жену с господского двора и велел бежать к тетке в другое село.
Мария убежала, а Устима связали и бросили в глубокий господский погреб. Но он сумел пробить отдушину и убежать. Поймали его на пятый день, связали и жестоко избили. Секли розгами по спине, периодически посыпая ее солью. Барин стоял сбоку, посасывая фарфоровую трубку и сам считал удары. Шестьдесят розг отмерили, а Устим не покаялся…
Жили они с Маринкой дружно и счастливо, в любви. Маринка погрузилась всей душой в домашние хлопоты. Работая то в саду, то в огороде, то в хате, она радостно пела, как хлопотливая птичка. Вскоре явилось в хате еще одно существо, наполнившее ее новым счастьем. Это был их первенец – сын Иван, названный в честь отца Устима. Через два года появился у него братец, Остап. Марина обожала деток. Устим тоже отдавался радостям семьи. Он гордился своими прелестными сынами, любил их, особенно старшего…
Возвращаясь в свой счастливый уголок после рабочего дня, он брал его к себе на колени, подбрасывал, ласкал его.
– Посмотри, Устим, какой он красивый, белый и румяный – настоящий казак! – говорила Маринка, прижимаясь к мужу и с любовью глядя ему в глаза.
– Казак! – с горечью ответил Кармелюк, нахмурившись.
– Ты скажешь «нет»?
Женщина весело щебетала, совершенно не осознавая, какое впечатление производят ее слова на мужа.
– Я вырастила ему такого гиганта, а он еще…
– Ты вырастила его не для меня, а для пана, – резко перебил ее Кармелюк.
При этих словах Марьинка побледнела и, обхватив ребенка руками, прошептала белыми губами:
– Да пребудет с тобой бог, Устим, что ты говоришь, что накликаешь? Пан милостивый… Он не откажет нам в своей милости.
Кармелюк молча спустил сына с колен, отвернулся от колыбели и погрузился в унылую тишину. Маринка молчала, забилась в угол и с трепетом ждала, разойдутся ли складки на лице мужа, не позовет ли он ее к себе.