Иван Никитчук – Робин Гуд с Подолья. Жизнь и смерть Устима Кармелюка (страница 4)
В Головчинцах и окрестных селах из уст в уста передавали новость: в селе Дубовом гайдамаки напали на богача Федора Шевчука. Избили хозяина, забрали деньги и скрылись. Никто того точно не знал, но начали поговаривать, что это Кармелюк со своими хлопцами, и теперь-то он исполнит обещание навестить пани Розалию. Да и другим панам, говорили мужики, несдобровать.
У него не только добро взяли, но и выпороли так, что он не может и сесть. Пластом на брюхе лежит. И это бы еще ничего. Чужая беда не своя. Но гайдамаки расспрашивали Шевчука об Иване Сале. Много ли у него денег? Где прячет их?
А жил этот Иван Сало на хуторе, недалеко от села Дубового. Он зажал в кулак все село: не было в Дубовом семьи, которая бы не числилась в его должниках. Взаймы давал он щедро, но проценты драл бешеные. Сам он давно не ходил за плугом, не махал цепом. Все это делали батраки. Он арендовал мельницу, корчму, в его руках был весь извоз. За что мужик ни хватится – смолоть ли, купить ли соли, – нужно было перед Иваном Салом шапку ломать. Жадный, жестокий и страшно мстительный, он беспощадно расправлялся с теми, кто хоть как-то мешал ему. И Данило Хрон угодил в солдаты только за то, что не смог вернуть долг ему. Данилу отдали в солдаты, а тот, кто должен был идти, уплатил за него долг Салу. Данило поклялся отомстить и за себя, и за других.
Раньше, бывало, не успеет Иван Сало перекреститься и лечь, как тотчас уснет. А там уж и третьи петухи поют. Пора вставать. После же того, как Федора Шевчука разгромили гайдамаки, ночи стали тянуться бесконечно. Ворочается Иван с боку на бок да все прислушивается: не ходит ли кто по двору, не ломает ли замки на амбарах, не выводит ли лошадей из конюшни? Петухи точно заснули: давно бы пора уже второй раз кричать. А может, им уже и шеи посворачивали? Нет, подают голос, слава тебе господи. Теперь, считай, что и эта ночь прошла. Э-э… Кто ж это у двери завозился? Или ему опять послышалось? Нет, стучат! Спаси и помилуй, господи, раба твоего…
Иван слышит: кто-то грохает в дверь и кричит:
– Антон, отвори!
Неужели с пасынком сговорились? Пригрел гадюку на груди! Дверь трещит от ударов, женщины с криком мечутся в одних рубахах по дому. Надо открывать, а то вон грозятся, что еще хуже будет. Надеяться, что кто-то услышит да придет на помощь, бесполезно: до деревни больше версты. И время такое, что спят все как убитые.
– Горпино! – кричит Иван сестре, которая живет у него тоже на положении батрачки. – Иды видкрый! Явдохо, запалы свичку!
Горпина, перекрестившись, идет открывать дверь. Она так боится своего грозного брата, что никакой страх перед гайдамаками не в силах заставить ослушаться его. Три вооруженных человека врываются в дом и вяжут всех. Во дворе, судя по гомону и топоту, мечутся еще человек десять.
– Давно мы уже на тэбэ важылы! – говорят пришедшие, скручивая Ивану Салу руки. – Виддавай, падлюка, награбовани гроши!
Но деньги Ивану дороже жизни. Как ему ни грозили, он твердил одно: нет. Тогда Кармелюк – а пришел действительно он – приказал поджечь каморы, конюшню, коровник, овчарню, ток, стога сена и соломы. Все награбленное добро по ветру пустить, чтобы другим не повадно было. Все бумаги, все книги долговые тоже в огонь! Пусть-ка попробует теперь доказать Иван Сало, кто и сколько ему должен!
Взвился огонь над хутором, и в Дубовом ударили в колокола. Пора уходить.
Гудят набатные колокола. Люди выбегают из хат, но, увидев, что горит хутор ненавистного Ивана Сала, только рукой машут: туда его добру и дорога!..
У Марии все время тревожно было на душе. Она и верила тому, что Устим, как шла молва, сжег хутор Ивана Сала, и не верила. И вдруг прибегает как-то Иванко и шепчет:
– Мамо, пастухи нашого батька в лиси бачылы…
Новость, принесенная пастухами, быстро облетела село. Пани Розалия принялась допрашивать их. Грозилась до смерти запороть розгами, если не скажут правду, но, однако, никого не тронула.
– Эге, – заговорили мужики, – поджала хвост, ведьма! Боится, значит, чтобы и ей не было того, что Ивану Сало…
Как только стемнело, из головчинского леса вышла ватага вооруженных людей и, растянувшись цепочкой, направилась к панскому дому.
В первую очередь решили уничтожить винокурню. Сбили замки, внесли в помещение все дрова, что нашлись рядом, и подпалили со всех четырех углов.
За винокурней вспыхнули амбары, скирды на току.
Пани Розалия, как увидела в отсветах зарева пожара гайдамаков с ружьями, пиками и косами, так и грохнулась в обморок. Ее отлили водой, как это делала она, когда кто-нибудь терял сознание под розгами, усадили в кресло.
В доме не горит ни одна свеча, но от зарева пожара светло как днем. У пани Розалии от страха перехватывает дыхание. Что они хотят делать с нею? Бросить в огонь? Но она отдаст все деньги и ценности, только бы они даровали ей жизнь. Что ж они так долго молчат? Вот входит еще один. В шляхетской чемерке, в сивой шапке, с двумя пистолетами за широким красным поясом. Йезус-Мария! Кармелюк!..
Взявшись за рукоятку пистолета, Кармелюк долго, в упор, с ненавистью смотрит на нее. Все гайдамаки его замерли, готовые, как видит она, по первому же его велению схватить ее. У пани Розалии леденеет сердце и отнимается язык. Все. Погибла, погибла она. Будь проклят тот день, когда ей пришло в голову отдать этого Кармелюка в солдаты!
– Что, ясновельможная пани, не узнаете? – с иронической, ничего доброго не обещающей улыбкой спрашивает Кармелюк. – Думала, не доведется встретиться? Что ж молчите? Хлопцы! Несите розги, что пани приготовила для ваших спин.
Пани Розалия, увидев, что два гайдамака кинулись выполнять приказание Кармелюка, упала перед ним на колени.
– Молите бога, что у меня не поднимается рука бить женщину. И запомните, – продолжал Кармелюк, – хоть пальцем тронете кого, тогда пеняйте на себя!
Нагрузив панским добром панские же возы, загон Кармелюка спокойно выехал из Головчинцев и скрылся в лесу…
Исправник читал письмо пана Пигловского и глазам своим не верил. Такого разбоя не было со времен Колиивщины. И, значит, теперь точно установлено: атаманом у этих гультяев – беглый рекрут Устим Кармелюк.
Допрос мужиков ничего не дал, ибо все отвечали одно: подожгли, нагрузили возы и уехали. Устим Кармелюк, верно, был. С ним еще Данило Хрон. А остальные все чужие. Из головчинских никто в этом нападении замечен не был. Куда скрылись? В лес. Это, дескать, все видели. А куда дальше, то, как же знать: за ними следом никто не шел.
– Скрываете преступников, мерзавцы! – кричал исправник, собрав мужиков возле церкви. – Ну, я докопаюсь! Я вас всех, подлецов, в Сибирь укатаю!
Исправник уповал на то, что морозы выгонят Кармелюка из леса и его легче будет поймать…
В трубе тоскливо воет вьюга. Сугроб снега поднялся уже до маленького окошка. В хате холодно: дров нет, а зима лютая, снежная. Только на печи и можно согреться. Да и то с вечера. К утру и там замерзаешь. Иванко простыл и так кашляет, что страшно слушать.
После того как Кармелюк сжег все панское добро, Мария ждала: вот-вот постучит в окно. Ночи не спала. Но Устим не появлялся. А когда увидела, как его разыскивают, как следят за ее хатой, и ждать перестала. Успокаивала себя: да и что из того, что он придет? Только душу растравит. А сердце болело, тревожно билось от каждого стука в оледенелое окно.
Иванко заворочался под дырявым рядном, надрывно закашлялся, проснулся. Мария нагнулась к нему.
– Що, сынок, холодно?
– Холодно…
Мария погасила каганец, улеглась возле сына, прижала его иззябшее тельце к себе и не заметила, как уснула. Разбудил ее настойчивый стук в дверь.
– Хто там?
– Я!
– Устим! – испуганно и радостно вскрикивает Мария.
– Видкрывай!
– Видкрываю… – шепчет Мария, шаря непослушными руками по двери.
Наконец она открывает. Из облака снежной пыли, хлынувшей в сени, появляется Устим. Он порывисто обнимает жену, осыпая ее снегом, говорит: – Дай ключ вид сарая, Коня поставлю. Мария достает каганец с печи, ставит на стол, но зажигать боится. Ей кажется, что пани Розалия сейчас же увидит свет и догадается, кто пришел. Поднимет всю дворню, и тогда бог знает что будет. Лучше в темноте посидеть. Но Устим возвращается и приказывает зажечь свет. В голосе его, во всех движениях столько уверенности, что Мария тоже невольно начинает успокаиваться. Она помогает мужу раздеться. Как он изменился! Глаза глубоко запали, меж густых бровей залегла суровая складка. И в улыбке появилось что-то такое, чего раньше не было: лучатся одни глаза, а обветренные губы даже не вздрагивают. Или это так кажется потому, что уголки губ закрыты усами?
– Дети на печи? – спрашивает Устим, потирая окоченевшие руки.
– Там.
Устим берет каганец, становится на лежанку и долго смотрит на сынов. Говорит, возвращаясь к столу:
– Выросли.
– Выросли, – засияв радостной улыбкой, вторит Мария. – Може, разбудыты?
– Хай сплят. А люди що говорять?
Мария вздохнула.
– Всього не перескажешь…
– Ну добре! Завтра поговорымо. Я тры ночи не спав. Без мене никому не открывай, – приказал Устим, пряча пистолет под подушку. – Чуешь?
Мария кивнула. Она хотела спросить, надолго ли он приехал, но почему-то не решилась. Если его никто не заметил, когда он пробирался ко двору, то следы его уже заметены, и он спокойно сможет хоть непогоду прожить дома…