Иван Наживин – Во дни Пушкина. Том 1 (страница 44)

– Умираю!.. – закричал Хвощинский. – Спасите: умираю!..

Вслед ему несся веселый хохот и заливистый свист солдат… Они сразу осмелели и бурной рекой, под грохот барабанов, потекли на Сенатскую площадь.

Якубович, затаившись, отсиживался у себя на квартире, на Гороховой. Увидав московцев, он вдруг осмелел и бросился к ним. Подняв свою шляпу на острие сабли над головой, он стал впереди полка и исступленно закричал:

– Ура, Константин!..

Роты молодцевато, с подъемом, вышли первыми на Сенатскую площадь и быстро образовали каре вкруг Медного Всадника. Перед фронтом их расхаживал откуда-то взявшийся Каховский с двумя заряженными пистолетами и кинжалом и, весь в «нервической лихорадке», картавя, кричал:

– Ура, Константин!

Солдаты, рослые молодцы, с тупым недоумением и пренебрежением смотрели на щуплую фигурку Каховского. Им было обидно, что какой-то там михрютка путается не в свое дело. А тут явился нелепый, долговязый, весь искривленный Кюхля, который, по обыкновению, ничего не соображал, все забывал, все путал и метался как исступленный. В руках у него был чудовищной величины пистолет, которым он орудовал так, что у всех соседей поджилки тряслись – пока они не убедились, что пистолет подмок и потому совершенно безопасен: по дороге на площадь извозчик вывалил Кюхлю в снег. Народ смотрел на Кюхлю разинув рот.

– Вот етот дюже отчаянный… – сказал рябой мастеровой. – Ты гляди, как орудовает!..

А от дворца уже летели парные сани. В санях, в одном мундире, с голубой лентой через плечо, стоя, с шиком мчался генерал-губернатор, граф Милорадович. Весть о народных волнениях застала его за завтраком у балерины Телешевой, и он был зол… Он выскочил из саней, взял у какого-то офицера лошадь и подскакал к мятежному каре.

– Ребята! – по-генеральски уверенно крикнул он. – Что вы, очумели? Сейчас же приказываю вам возвратиться в казармы и принести присягу государю императору Николаю Павловичу!..

Князь Оболенский, выхватив у одного из солдат ружье, направил штык в грудь генерала.

– Потрудитесь отъехать от фронта, ваше высокопревосходительство! – строго крикнул он.

– Я вас арестую, господин адъютант!.. – весь налившись кровью, в бешенстве закричал Милорадович. – Изво…

Оболенский ткнул его штыком. В то же мгновение затрещало несколько выстрелов, – Каховской стрелял первым, почти в упор, – генерал замотался в седле, припал к луке, шляпа его с пышным плюмажем упала в затоптанный снег, и испуганная лошадь понесла его в толпу…

К площади один за другим шли в грохоте барабанов верные Николаю полки. Первыми, справа по три, шагом подошли конногвардейцы. Это был самый блестящий из гвардейских полков, учрежденный еще при Анне Иоанновне для охраны самодержцев всероссийских. Подошли павловцы, семеновцы, измайловцы, коннопионеры, преображенцы. Николай встретил измайловцев своим медным криком: «Здаррово, малладцы!», но полк – молчал. Николая перекосило. Но сделать было ничего нельзя: может быть, еще момент и его самого подымут на штыки. Со всех сторон уже теснился народ. Огромное большинство было уверено, что предстоит парад войскам…

Туман поредел. Медный Всадник во всей гордой красе своей высился над тихим каре мятежников. И вдруг вспыхнуло «ура»: быстрым шагом, под угрожающий грохот барабанов, под командой пылкого Сутгофа, к ним подходил отряд лейб-гренадер с черными султанами на высоких киверах. Согласно принятой накануне диспозиции, Сутгоф беспрепятственно вошел в крепость, но вместо того, чтобы оставаться в ней и дождаться подхода еще хотя одного батальона, – это дало бы возможность иметь, в случае успеха, важную опору, а в случае неуспеха подождать прибытия подкреплений из военных поселений, – Сутгоф не вытерпел и понесся на Сенатскую площадь.

Полковник Штюрлер, швейцарец, ненавидимый лейб-гренадерами за свою тупую жестокость, все время шел за ними и на отвратительном русском языке умолял их вернуться и присягнуть Николаю. Он напоролся вдруг на Каховского. Тот выстрелом из пистолета свалил его в снег. На Каховского бросился было какой-то свитский офицер, но Каховский ударил его в голову кинжалом… И вдруг разрумянившееся лицо Каховского подернулось гримасой отвращения, он бросил оружие в снег и пробормотал:

– Ну, будет с меня!.. Гадко мясничать так…

Народ постепенно начал разбираться в положении. На все увещания представителей власти разойтись толпа отвечала насмешками:

– Ага! Теперь, когда приспичило, подмазываетесь, а как беда пройдет, опять нашего брата в бараний рог согнете!.. Господа! – кричали они со всех сторон офицерам-повстанцам. – Ведите нас на арсенал, давайте оружие: мы вам весь Петербург в полчаса вверх дном перевернем!..

Но именно этого-то и боялись больше всего повстанцы!

И нестроевые всех полков то и дело подбегали к восставшим:

– Подержитесь, господа, только до вечера… – говорили они. – А когда смеркнется, все солдаты поодиночке перебегут на вашу сторону…

Правительственная сторона видела все это, но действовать не решалась. Все висело на волоске. Наконец, Николай решил двинуть против народа тяжелую, как он думал, артиллерию: митрополит Серафим – один из деятелей реакции и великий интриган – с митрополитом Евгением, вооружившись хоругвями и крестом, в сопровождении нескольких священников и дьяконов, полезли по расквашенному снегу к мятежникам.

– Что вам тут нужно? – строго спросили митрополита, выйдя вперед с обнаженными шпагами, офицеры. – Вы сами знаете, что незачем в дела политические путать религию. Вы ничего тут не сделаете, а только раздражите людей и, пожалуй, нарветесь на оскорбление. Идите лучше с Богом домой… Вон, конногвардейцы собираются как будто атаковать нас…

– Уходите! – крикнул издали, картавя, Каховский. – Не прежнее время обманывать людей!.. Идите на свое место!..

Святители, бросив взгляд в сторону кавалерии, решили не настаивать. Конногвардейцы, – ими командовал генерал Орлов, брат Михайлы Федоровича, – в самом деле, строились к атаке. Отцы духовные, путаясь в своих рясах и испуганно ахая, поплелись по расквашенному снегу назад. Заливистый, дерзкий разбойный посвист толпы насмешливо провожал их…

На бунтовщиков был двинут великий князь Михаил, который только что возвратился из Варшавы, где он бесплодно увещевал Константина принять престол прародительский. И он ничего не сделал – только брат Кюхля все страшно прицеливался в него из своего подмокшего пистолета…

И вдруг все стихло: конногвардейцы, враз бледно блеснув палашами, рысью пошли на каре. Громадные тяжелые лошади их еще не были почему-то перекованы на шипы и оскользались. В статных, рослых воинах не чувствовалось никакого огня. Повстанцы встретили лавину залпом поверх голов…

Залп восставших точно разбудил медливший в нерешительности в казармах гвардейский экипаж.

– Ребята, наших бьют! – не своим голосом закричал Михайла Кюхельбекер, брат Кюхли.

Матросы, расхватав оружие, забыв об артиллерии, которую они должны были с собой захватить, одним порывом, со всеми своими офицерами, понеслись на площадь.

– Ура-а-а!.. – встретили их ободрившиеся повстанцы. – Ура-а-а!..

И вдруг перед фасадом каре, обращенным к Неве, выросли маленькие фигурки: то были кадеты 1-го корпуса и морские.

– Мы присланы депутатами от наших корпусов для того, чтобы испросить позволения прийти на площадь и сражаться в ваших рядах… – отдав честь, проговорил молодым петушиным баском один из них.

Михайло Бестужев почувствовал, что у него горло точно шнуром перехватило. Он заколебался: с одной стороны, жаль мальчишек, а с другой – какой эффект произвело бы участие в восстании ребят!.. Но он победил себя:

– Благодарите ваших товарищей и всех нас за благородное намерение наше… – громко сказал он. – Но поберегите себя для будущих подвигов…

Потные, красные, задыхающиеся от волнения мальчуганы, откозыряв, полезли снегом обратно. В этот момент Николай, знакомясь с обстановкой, проезжал со свитой краем площади. От Медного Всадника в него грянул залп, а из-за забора вечно строющегося Исаакиевского собора полетели поленья и раздался заливистый свист: то народ приветствовал возлюбленного монарха…

Смута и озлобление заметно нарастали.

– А где же наш Якубович? – вдруг ахнул кто-то.

– Он сказал, что у него разболелась голова и что он больше не может… – со смешком отвечал Александр Бестужев. – Мы его просили стать во главе войск, но… головная боль слишком, видимо, сильна…

– Но какова свинья Трубецкой!..

– Да… Диктатор!..

– Да вон он, наш Якубович! – вдруг крикнул кто-то.

Якубович подошел к царю и молодцевато отдал ему честь.

– Ваше величество, разрешите мне обратить мятежников на путь закона, – басом сказал он.

– Как фамилия? – спросил бледный Николай, оглядев его с коня.

– Якубович… Нижегородского драгунского полка.

– Попробуй…

Якубович навязал на саблю белый платок, быстро подошел к каре и сказал Михайле Кюхельбекеру:

– Держитесь крепче!.. Там вас здорово боятся…

В это мгновение конногвардейцы снова вяло поскакали в атаку. Повстанцы встретили их огнем. Из толпы в них летели ледышки и поленья, и заливистый свист провожал их по всему пробегу… И снова, ничего не сделав, великаны сумрачно повернули обратно…

По взбаламученным улицам мел резкий морозный ветер. Красное солнце уже спускалось за дышавшее железным холодом море. Повстанцы стояли уже несколько часов на морозе без пищи и промерзли до мозга костей. Хотя в их противниках и чувствовалось колебание, но и они действовать не решались: их было всего около двух тысяч. А самое главное, спрятался диктатор. На летучем военном совете тут же, на площади, главнокомандующим был избран поручик князь Оболенский, но и новый главнокомандующий не знал, что делать. Начались разногласия… Николай, невзирая на противление жены, поставил в ряды преображенцев своего семилетнего сына-наследника, а сам сел на белого коня. Все вокруг было хмуро и ненадежно…