Иван Наживин – Во дни Пушкина. Том 1 (страница 43)

– В случае неуспеха восстания здесь, – продолжал Рылеев, держась за горло, – мы со всеми нашими силами отступим к новгородским военным поселениям: там все готово. В случае же успеха – временное правительство, созыв выборных со всей земли и – Новая Россия!

И снова заплескали, забились голоса, и чувствовались в них и нарастающее одушевление, и нарастающая тревога.

– Как исторический дворянин и человек, участвовавший в перевороте, вы можете надеяться попасть и в правительствующую аристократию… – говорил Батеньков Александру Бестужеву.

– О!.. – вспыхнул тот своими прекрасными глазами, которые сводили женщин с ума. – На что мне это? Моя стихия – это бой… Но, во всяком случае, о нас будет страничка в истории…

– Но эта страничка замарает историю, а нас покроет стыдом… – угрюмо сказал молодой коннопионер. – У нас нет достаточно сил.

– У южан все идет на фуфу, что вы мне ни говорите… – громко говорил кто-то невидимый в тесной толпе слушателей. – Был, например, Волконский на кислых водах на Кавказе, и ему помстилось, что и там работает какое-то тайное общество. И вместо того чтобы сперва разобрать дело на месте толком, он и бабахни Пестелю сообщение, что и на Кавказе все готово… А вожаки не очень и стремятся к проверке таких сообщений: это подогревает простачков!..

– Однако Корнилович, который только что приехал с юга, уверяет, что в одной Второй армии мы имеем сто тысяч штыков…

– Смотрите не просчитайтесь!..

Переговорив о чем-то с Рылеевым и Каховским, Трубецкой, отдав общий поклон собранью, вышел в сопровождении хозяина в переднюю. Булатов, видя, что время уходит, а никакой отечественной пользы не получается, вышел вслед за диктатором. И он поймал слова Трубецкого.

– Можно сказать солдатам, что их обманывают, и что государь цесаревич совсем от престола не отказывался, что он здесь и заперт в сенате…

И, выговаривая эти слова, князь чувствовал, как все его существо болит и ноет, как больной зуб… Булатову стало еще более жутко. Рылеев, проводив князя, вернулся в накуренные комнаты.

– Не правда ли, господа, – с усилием громко сказал он, – что мы избрали себе достойного начальника?

Булатов не видел в князе решительно никакого достоинства, но он не посмел высказаться.

– Да, наш диктатор довольно велик… – с мрачной и ядовитой иронией уронил Якубович.

Булатов сразу почувствовал в нем родную душу. Он начал понимать, что все эти гвардейцы и аристократы стремятся истребить власть законного государя и обманывают всех, а в том числе и его самого, а делается все это будто бы для какой-то неведомой ему пользы отечества. Он был очень смущен.

Так как казалось, что все было решено, то стали понемногу расходиться. Собрался и Каховский. Рылеев, прощаясь, с чувством проговорил:

– Любезный друг, ты сир на сей земле… Ты должен пожертвовать собой для общества… Истреби завтра императора!..

– Я всегда готов отдать себя отечеству… – без большого увлечения отвечал, картавя, Каховский. – Но я не вижу…

Его окружили. Все были тронуты его готовностью на страшную жертву. Бестужев, Пущин, Оболенский крепко обняли его. И все стали совещаться, где и как лучше устранить тирана. Булатов чувствовал, что под ногами у него колеблется пол. Он растерянно осмотрелся: Якубович в черной повязке своей с ядовитым и мрачным презрением смотрел на все происходящее.

– Хотите, я подвезу вас? – спросил его Булатов.

– Благодарю вас, – мрачно отвечал тот. – С удовольствием…

Выходя, Булатов носом к носу столкнулся с молоденьким лейб-гренадером Сутгофом, которого он любил уже за одно то, что он был лейб-гренадер.

– Ты смотри, будь осторожен завтра… – шепнул он. – Не лезь в петлю прежде отца…

Сутгоф только засмеялся и исчез в дымных комнатах. Булатов подозревал, что заговорщики играют на привязанности к нему лейб-гренадер, злоупотребляют, подымая полк, его именем, но он не знал, как остановить это. Ему становилось все тревожнее и тревожнее. Но стоило ему вспомнить крапивное семя, которое разоряло его и его семью своим преступным отношением к делу, как он весь мутился злобой…

Они с Якубовичем сели в карету. И как только колеса завизжали по морозному снегу и мимо вспотевших стекол побежали тусклые фонари, Булатов обратился к своему мрачному спутнику.

– А скажите: давно вы в етой партии? – спросил он, мягко, по-простонародному, выговаривая не этой, а етой.

– Нет, не давно…

– Знаете ли вы, по крайней мере, отечественную пользу етого заговора?

– Нет, не знаю… – с ледяным презрением отвечал Якубович.

– А как число наших солдат?

– И того не знаю… Мне Рылеев называл так, что с нами весь Измайловский полк, батальон финляндцев, две роты московцев, лейб-гренадеры в полном составе, весь гвардейский экипаж, часть кавалерии… Но, может быть, он и врет…

– Непременно врет… Давно вы с етими людьми знакомы?

– Князя Трубецкого вижу в первый раз… И Рылеева знаю недавно…

Булатов щелкнул себя по коленке.

– Тогда я прямо скажу вам: нас обманывают!.. – воскликнул он. – Рылеева я знаю давно. Быв детьми, мы вместе с ним воспитывались в первом кадетском корпусе, в одной роте… Мне кажется, что он так и рожден для заварки каш. Но сам всегда остается в стороне… Но теперь он как будто человек порядочный и вышел так, что я даже и не ожидал: довольно хорошо пишет, но, между протчим, ети «Думы» его, да и все, возмутительны… Слышал я, что и на дуели он выходил – стало быть, дух имеет. Но мне они все кажутся подозрительными…

– Я рад, что мы с вами одних мыслей… – сказал значительно Якубович.

– А тогда давайте порешим так, – сказал Булатов. – Так как ни вы, ни я не знаем предполагаемой ими отечественной пользы, ни лиц, который участвуют в етой партии странным образом, не знаем и числа их войск, то надо сперва разузнать все ето, и если предложения их точно полезны, то действовать с ними. И давайте дадим друг другу слово в случае опасности один другого защищать…

Якубович значительно и крепко пожал ему руку…

Оба боевые офицеры, они не раз видели смерть в глаза. Но то неизвестное, что таилось в этой черной ночи, было как будто страшнее смерти. Булатов явно понимал, что на это идти нельзя, но ему казалось, что и отступать уже поздно, что они считают его своим, что он, как честный человек, теперь должен идти с ними до конца… И он глухо проговорил в темноте:

– Как бы вместо етой невидимой отечественной пользы не принести бы нам народу вреда!.. Как только мы откроем огонь, чернь со всего города бросится грабить… не разбирая… Да… – тяжело вздохнул он. – До чего дожили! В городе прямо говорят: корона русская ныне подносится, как чай, и никто не хочет…

И опять замолчали. Оно наступало холодным, черным, неудержимым уже потопом, от которого не было спасения…

XXVI. Блистательная виктория

Едва встало в морозном тумане красное круглое, без лучей солнце, как заговорщики заметались по городу: одни для того, чтобы укрепить себя в общении с друзьями, другие в казармы поднимать солдат, третьи – прятаться… Штабс-капитан гвардейского штаба Корнилович, известный в литературных кругах своими историческими трудами, по поручению князя С.П. Трубецкого с утра понесся к М.М. Сперанскому узнать, готов ли тот будет, в случае успеха восстания, стать одним из членов временного правительства. Тот принял его в халате – он пил чай – и, выслушав, с удивлением отступил на шаг назад.

– Да вы с ума сошли!.. – тихонько воскликнул он. – Разве такие предложения делаются преждевременно?.. Одержите сначала верх, тогда все будут на вашей стороне…

И он очень холодно, с выражением оскорбленного достоинства, отпустил странного гонца. И, когда Корнилович точно передал его ответ диктатору, тот окончательно убедился, что все пропало, и думал только об одном: как спастись…

Батеньков выходить не торопился. Попив чаю и хорошо закусив, он, в ожидании известий, сидел у себя в кабинете и мечтал о том, как он удивит во временном правительстве всех своими познаниями и государственной мудростью, настоящей, деловой, без красивых фраз, и как увлечет всех за собой. Вдруг слуга подал ему повестку: немедленно явиться к присяге. Он поехал, на всякой случай присягнул, заглянул к себе в министерство путей сообщения и, тревожный, вернулся домой. И вдруг незримым вихрем пронесся слух: на Сенатской площади собрались солдаты и мужики и кричат: «Константин!» Батеньков перепугался, заперся у себя и, сразу забыв обо всех мечтаниях, желал только одного: чтобы тех отчаянных, которые выйдут к солдатам, скорее переловили и чтобы государь, получив такой урок, царствовал бы в мире и с благорасположением к народу…

Полковник Булатов как сумасшедший носился по городу. Он с удивлением замечал, что он потерял всякую власть над своими мыслями: они точно с цепи сорвались и табуном бешеных коней неслись неизвестно куда… И он бросался то на Сенатскую площадь, то домой, то в штаб, чтобы поскорее присягнуть и тем положить конец этим мучительным колебаниям. И вот он в штабе, и клянется пред крестом и Евангелием – отомстить Николаю, и, весь дрожа, подписывает присягу служить ему верой и правдой. И снова уносится неизвестно куда…

В казармах бурлило. Первыми поднялись московцы. Командир полка, полковник Фредерикс, перепуганный, прилетел в казармы. Александр Бестужев дерзко остановил его у ворот и – показал пистолет. Немец отскочил и наткнулся на задорного князя Щепнина-Ростовского. Ударом сабли тот свалил генерала на землю. Начальник дивизии, генерал Шеншин, уговаривавший солдат, подвергся той же участи. И до того молодой князь разгорелся, что бросился и на полковника Хвощинского. Полковник понесся во весь дух, князь нагнал его и саблей плашмя нанес ему крепкий удар вдоль спины.