Иван Наживин – Во дни Пушкина. Том 1 (страница 32)

Началось отпевание. Служил сам Фотий в сослужении местного духовенства. Аракчеев стоял у гроба. На обезьяньем лице его была не столько печаль – Настасья своей бешеной ревностью порядочно отравляла ему жизнь, – сколько угрюмая дума. Он понимал, что свершившегося не поправишь, и обращал государственный взор свой в сумрак грядущего: несомненно, это удар по правительству, по России. Но что делать?.. В Преображенском полку, говорят, идет волнение. Да и вся армия ненадежна. Прав был его высочество, великий князь Константин, упрекая своего венценосного брата в том, что, разослав взбунтовавшихся семеновцев по России, он заразил бунтарским духом всю армию… Впавшие глаза его встретили окаменевшее и очень подурневшее лицо Настасьи, он содрогнулся и стал усиленно креститься…

Сзади него значительно хмурится один из его соратников, князь Ширинский-Шахматов, который не так давно представил государю записку, в которой он указывал на одну хитрую проделку врагов святой православной церкви: чтобы уронить достоинство священных книг, они умышленно издавали их для народа по дешевой цене, тогда как своим зловредным книгам назначали они цену высокую, дабы тем возвысить их мнимые достоинства… Рядом с Ширинским скорбно поник лысеющей главой вездесущий Милорадович. Графиня Орлова-Чесменская, в глубоком трауре, страусовых перьях и крупных жемчугах, истово молилась. И было тут много знати и представителей высшей власти.

«Со святыми упокой… – красиво и скорбно запел девичий хор, как пел он при порке палками провинившихся. – Христе Боже…»

Все усиленно крестились и кланялись – в особенности те, которых мог видеть Аракчеев. Другие осторожно перешептывались. У некоторых чувствительных душ мелькала поучительная мысль о бренности всего земного: «В самом деле, стерва безобразничала, мучила людей, а теперь вот все, оказывается, ни к чему… Так-то вот и мы, дураки…» Фотий с проникновением вел строгий и красивый чин погребальный, и скоро в сизо-голубых облаках курений зарыдала торжественная «Вечная память»… Все облегченно вздохнули – комедия надоедала – и зашевелились. Но они ошиблись: архипастырь, выступив на амвон, возжелал сказать некое надгробное слово.

– Братие… – сказал он, расправляя свою белокурую бороду на обе стороны. – Братие…

Ноздри его раздулись, и глаза загорелись злыми огнями.

– Свершилось великое злодеяние: от руки гнусных убийц погибла во цвете лет та, которая с великим самоотвержением пеклась о здравии и благоденствии великого мужа, на рамена которого державною волею было возложено бремя необычайное: вся Держава Российская…

Все насторожилось: момент был остренький… А в Фотии все более и более разгорались и бушевали какие-то черные огни, с которыми он – как и всегда – справиться не мог. Эти тайные силы владели им и кидали его, как бурные волны жалкую щепку, туда и сюда. И, стоя с жезлом в руке над изуродованным воняющим трупом Настасьи, он точно бросал кому-то – точно он не указывал, кому именно, но они сами должны были догадаться, что именно их имеет он в виду, – вызов, точно вел какую-то незримую бешеную армию на последний бой… Но он увлекся, потерял меру, а кроме того, и тяжелый церковный, нафаршированный текстами до отказа язык его утомлял внимание, и в храме началось шептанье и покашливание.

– Il tape fort[30]… – прошептал кто-то у дверей.

– А вы изволили обратить внимание вон на тот образ, слева от царских врат? – прошептал другой. – Видите?..

– В чем же дело?

– Боже мой, да ведь Божья Матерь-то вылитая Настасья Минкина!..

– А и в самом деле!..

– Но, господа, это показывает только, что вы совершенно не знаете народных обычаев… – вмешался третий с огромной сияющей лысиной. – Попики наши всегда допускали, чтобы благодетели их помещались на иконостасе во образе того или иного святого…

– Будет вам!

– Я говорю, что вы не знаете быта… У меня в усадьбе мой родной дед – un grand buveur devant l’Eternel, entre nous soit dit[31] – изображен в храме в виде Николая Угодника…

– Тссс… Вы слышали, что он бабахнул?! – испуганно перебил их сзади высокий чернявый полковник. – Вот это так фунт!..

– Что? Что такое?

– Да он собственноручно произвел Наську в великомученицы!..

– Да что вы?

– Вот вам и что вы! Вот что значит болтать во время богослужения…

– Ну, ничего не поделаешь: изволися нам и Святому Духу… Великомученица так великомученица, ничего не попишешь… Еще мощи, погодите, откроют…

У гроба уже началась последняя возня…

XIX. Дуня

Уж небо осенью дышало, –

перечитывал Пушкин новую, только что отделанную главу «Онегина», –

Уж реже солнышко блистало, Короче становился день. Лесов таинственная сень С печальным шумом обнажалась. Ложился на поля туман, Гусей крикливых караван Тянулся к югу: приближалась Довольно скучная пора…

И в самом деле, за запотевшими окнами уже ворожила рыжая колдунья осень. Это было любимое время Пушкина: никогда в году не работал он с таким аппетитом, как осенью, когда ливни, холод и непролазная грязь накрепко запирали его в Михайловском. Помня завет Пущина, няня, ставшая за отъездом Розы Григорьевны полновластной хозяйкой в старой усадьбе, усердно топила все печи, и в доме стало совсем уютно. И упоительный запах яблок и соломы наполнял все комнаты. Порывы заграницу, на волю, тоже стихли. Недавно, в сентябре, он ездил в Псков засвидетельствовать у начальства свой выдуманный аневризм, и хотя он и получил там по-приятельски казенную бумажку, удостоверяющую его скорую кончину, но дальше дело не пошло. Он понял, что обмануть правителей будет все же трудненько. Достать денег тоже ему было негде – приятели, узнав, на что он их ищет, всячески это дело тормозили. А, главное, осенью работа захватывала его с головой…

Он бросил свое изгрызенное перо и, громко зевая, потянулся так, что все суставы хрустнули. Потом он посмотрел на часы: время подвигалось к полдню, но обедать было рано. На глаза ему попалось только что полученное письмо князя П.А. Вяземского, с которым он поддерживал приятельскую переписку. Письма Вяземского к Пушкину и Пушкина к Вяземскому были до такой степени всегда грязны, что часто их нельзя пересказать и отдаленно: точно оба старались превзойти один другого в ухарстве и непристойностях… Впрочем, в переписке того времени это встречается довольно часто. Тот же Вяземский писал своей жене такие письма, которые теперь никто не решился бы прочесть вслух. Пушкин хотел было ответить на письмо приятеля, но тотчас же бросил эту мысль: он устал. Он обежал глазами стол и остановился на уже начисто переписанном теперь «Борисе Годунове». В заголовке толстой тетради этой было старательно выписано: «Комедия о настоящей беде Московскому Государству, о царе Борисе и о Гришке Отрепьеве. Летопись о многих мятежах и проч. Писано бысть рабом Божиим Алексашкою Пушкиным в лето 7333 на городище Вороноче». Он потянулся к рукописи, открыл ее и побежал глазами по строкам:

Наряжены мы вместе город ведать…

Не прошло и нескольких минут, как свое творение захватило его целиком и он, встав, разыгрывал вслух страницу за страницей… Подошло и прошло время обеда. Няня не раз подслушивала у дверей, что делает ее любимец, но, заслышав чтение, отходила прочь: в такие минуты беспокоить его было нельзя. А он разыгрывал уже сцену между царем и Семеном Годуновым:

…Вечор он угощал Своих друзей: обоих Милославских, Бутурлиных, Михайла Салтыкова, Да Пушкина, да несколько других. А разошлись уж поздно. Только Пушкин Наедине с хозяином остался И долго с ним беседовал еще… «Сейчас послать за Шуйским…» – «Государь, Он здесь уже…» – «Позвать его сюда… Сношения с Литвою… Это что? Противен мне род Пушкиных мятежный!..»

Он не мог удержать веселого смеха и еще горячее продолжал свою игру… И дочитал до последней страницы, постоял, подумал и, утомленный, опустился на стул… И, вдруг просияв – его веселило ощущение силы, – он треснул кулаком по столу, забил в ладоши и закричал:

– Ай да Пушкин!.. Ай да сукин сын!..

И, щелкнув себя по лбу, воскликнул, как Андрей Шенье пред эшафотом:

– Oui, il у a quelque chose la![32]

Дверь тихонько приотворилась.

– Ну, чего ты тут все орешь? – заворчала от порога Арина Родионовна. – Аль опять накатило?… Иди обедать: простыло уже все…

Он крепко обхватил старуху и стал кружить ее по комнате.

– Нянька, твой Александр Сергеич так отличился, что дальше некуда!.. – кричал он. – Понимаешь ли ты, старуха, кого ты на погибель себе и всему роду христианскому вынянчила?..

– Да пусти, греховодник!.. Да отстань, говорю!.. Ух, дыханья нету… Пусти!..

Поправляя повойник и тяжело дыша, она стояла посредине комнаты и смотрела на него веселыми и добрыми глазами.

– Непременно пошлю это комедийное действо царю… – продолжал он весело. – Пусть читает, пусть казнится!.. А потом, конечно, вызовет меня к себе. Я приезжаю, расшаркиваюсь, – он проделывал все это в лицах, – и подсыпаю: не угодно ли еще вот это, ваше величество?.. Ась? – Он принял величественную позу и всемилостивейше проговорил: «Помилуйте, Александр Сергеич, вы доставляете нам приятное занятие… Наше царское правило: дела не делай, а от дела не бегай…» – И, округлив локти и расшаркиваясь, он изобразил и себя: «Но мы со всем нашим полным удовольствием, ваше величество…»

– Экой озорник!.. – качала головой нянюшка. – Тебе бы только медведей по ярмонкам водить. Нет, ведь недаром царь на цепочку-то посадил!.. Отпусти тебя, ты всю Расею верх тормашками поставишь… Ну, иди уж, иди: я на закуску тебе свеженьких груздочков подала, в сметане, как ты любишь…