Иван Наживин – Во дни Пушкина. Том 1 (страница 33)
– А тогда необходимо рюмочку померанцевой…
– Да уж дам!.. Иди… – сказала она и, вдруг остановив его в дверях, тихонько спросила: – А что у тебя опять с Дуняшкой-то? День и ночь девка глаз не осушает…
– Но… но я решительно ничего не знаю… – вдруг потемнел он. – В чем дело?..
– Плачет и плачет бесперечь… Ты ее пожаливай маненько… Она девка мягкая, покорливая… Мое дело сторона, а ты все-таки пожаливай… Ну, иди уж, иди, баловник…
Он, смущенный, прошел в столовую, но скоро успокоился: так, бабьи причуды какие-нибудь… Он выпил, закусил груздочками и с большим удовольствием пообедал. Потом, встав, подошел к запотевшему окну столовой. Он чувствовал себя усталым и думал, что прокатиться верхом в Тригорское было бы очень хорошо. Но сильный ветер бился среди деревьев, срывая с них последнее листья, по небу валами катились низкие, серо-синие тучи, и все было так мокро, что даже в комнатах чувствовалась эта сырость. Вороны, взлохмаченные, нелепые, боком летели из-за нахмурившейся и вздувшейся Сороти, и две пегих сороки прыгали и трещали по забору. Уныло все было, неприветливо, холодно… Скрипя старыми половицами, он прошелся всеми комнатами с их уже ветхими обоями и старой мебелью. Он подошел к биллиарду, взял кий и прицелился:
– Ну, красного в угол… – сказал он себе и с треском положил шар на место. – А теперь…
– Барин, голубчик…
Он быстро обернулся: пред ним стояла Дуня. Она была бледна, губы ее тряслись, а в милых, детских голубых глазах стояли слезы. Она была необычайно трогательна. Он быстро подошел к ней…
– Что с тобой, Додо? – тепло сказал он. – Мне и няня сегодня говорила, что ты что-то не в своей тарелке… Что случилось?
Она, закрыв лицо, горько заплакала.
– Да говори же, милая… Ну, что ты?..
– Ба… барин… я… чижолая… – едва пролепетала она, сдерживая рыданья. – Что же… теперя… моей го…головушке… бу…деть?.. – в крайнем отчаянии пролепетала она.
Он оторопел. Он не знал ни что думать, ни что говорить… А она, жалкая, пришибленная, давилась рыданиями.
– На дворне уж смеются… – говорила она. – На глаза… никому… показаться нельзя… Барин, голубчик, спасите меня!.. А не то в… Сороть… и развязка…
А он все-таки не знал, как быть. Мелькнула было горячая мысль: жениться. И сразу потухла: тогда прощай воля, прощай все сказки жизни, прощай все… Невозможно! Но невозможно и быть подлецом… И она так жалка и прелестна… Он обнял ее и привлек к себе.
– Ты здорово озадачила меня, Дуняха… – сказал он. – Но не отчаивайся так… Надо обдумать дело толком… И нельзя так сразу нос вешать… – утешал он ее без большой, однако, убедительности для самого себя и, целуя ее в белую шею с золотистым нежным пушком, тихонько продолжал: – Ты приходи сегодня ночью ко мне… да?.. и мы потолкуем тихонько… Хорошо? А теперь утри свои милые глазки и будь у меня молодцом… Все уладим, не тревожься…
Дуня долго, долго смотрела в его смуглое, взволнованное лицо своими прелестными, чистыми глазами, а потом вдруг, зарыдав, крепко обняла его и прижалась к нему беззащитно.
– Не… покидай… ме…ня… родимый… Я… без вас…
В коридоре послышались неторопливые, вразвалочку, шаги Арины Родионовны. Дуня схватила руку Пушкина, крепко поцеловала ее и быстро скрылась. Он торопливо спрятался к себе: теперь ему старухи было бы стыдно… И, повесив голову, он ходил по комнатам до самых сумерек. Потом пошел к себе, потребовал лампу и попробовал было писать. Но работа не пошла: душа ныла. Отбросив с досадой перо, он снова зашагал по темным комнатам и слушал, как наружи воет и бьется буйный ветер и как хлещет в стекла дождь… Жестокая тоска схватила его…
– Что ты тут все из угла в угол топчешься? – появившись в дверях гостиной с лампой, проговорила Арина Родионовна. – То смехи да хаханьки, а то вдруг и захандрил… Али что?
Он вздохнул.
– Не работается что-то, мама… А, может, и этот чертов ветер. Ишь, как завывает, чтобы черти его взяли!
– А ты к ночи не черкайся, – строго остановила няня. – Разве к ночи кто путный поминает его?
– А, мне все опостылело! – махнул он рукой. – Вот что, старая: вели-ка подать мне сюда чаю… И ты чашечку со мной выпьешь… С малиновым… А?
– Это вот так, – одобрила старуха. – Сичас велю подать. Самовар давно уж наставили, небось, кипить…
От лампы стало уютнее. А потом и чай на круглом столе задымился… Он сел в старинное кресло, а Арина Родионовна с чулком устроилась на большом диване в своем уголке.
– Расскажи-ка ты мне сказку какую-нибудь хорошую, мама, как, бывало, в старину рассказывала, – сказал он, прихлебывая из стакана. – Может, скука-то и пройдет…
– Какую же тебе? Давно уж все переслушал, небось…
– Все равно какую…
Няня над чулком задумалась. Снаружи бился и взвизгивал, и выл ветер… Дремотно дымился чай в стакане…
– Ну, слушай, коли так, – проговорила старуха и ровным, мерным, особенным голосом начала: – В некоторыим царстве, не в нашем государстве жил старик со своею старухой у самого синяго моря… Они жили в ветхой землянке ровно тридцать лет и три года. Старик ловил неводом рыбу, старуха пряла свою пряжу. Раз он в море закинул невод – пришел невод с одною тиной; он в другой раз закинул невод – пришел невод с травою морскою; в третий раз закинул он невод – пришел невод с золотою рыбкой, с не простою рыбкой, золотою…
Сквозь сизый дым трубки Пушкин смотрел на свою няню – когда она рассказывала ему сказки, у нее и лицо делалось совсем другое, тихое, серьезное, особенное – и слушал старую сказку: как попросилась рыбка у старика за хороший выкуп в море, как добряк отпустил ее без всякого выкупа, как забранилась на него старуха: хоть бы корыто у рыбки новое выпросил!.. И выпросил старик у рыбки корыто – тогда старухе избу захотелось новую, выпросил он избу – подавай ей царские хоромы, выпросил хоромы – царицей старуха быть хочет, произвела ее рыбка в царицы – захотела старая дура владычицей быть морскою и чтобы сама рыбка у нее на посылках бы служила… Тут уж рыбка ничего не сказала, ушла себе в синее море, а когда вернулся старик к своей старухе, перед ним была их старая землянка, а у входа его старуха стирала свое лопотье в старом, разбитом корыте.
Снаружи билась вьюга. Дремотно дымился чай в стакане. Тепло было, тихо, хорошо…
– Ну а ты, старуха, как бы себя в таком деле повела? – спросил с ленивой улыбкой Пушкин.
– И-и, батюшка мой! – тихонько воскликнула Родионовна. – Да неужто ты думаешь, что твоя старая нянька умнее других?.. Такая же дуреха, как и все… Ты-то вот гляди, как рыбку пымаешь, маху не дай…
И оба засмеялись тихонько…
XX. Встреча
Ленивые валы в розовой от зари пене шептали какую-то медлительную сказку прибрежным скалам. На отлогом берегу кричали и смеялись оборванные татарские ребятишки. В отдалении сиял розовым светом беленький Севастополь, и огромные боевые суда на рейде, все в паутине снастей, казались угольно-черными. Широкая морская даль сладко волновала душу и манила в себя, обещая какое-то светлое, еще небывалое счастье…
На одной из прибрежных скал сидел высокий, стройный старик с белой головой и бритым, приятным и тихим лицом. Уже тускнеющие глаза его следили за полетом розовых чаек, за кувыркающимися в море черными дельфинами, а в старой, притихшей душе проносились видения далекого прошлого: он любил эдак со стороны посмотреть на него, и, несмотря на то, что в жизни его было много трагических изломов и страданий, жизнь его представлялась ему теперь красивой и значительной поэмой, а близость конца тепло углубляла ее и одевала все какою-то сладкой тишиной.
Заря догорела, земля потонула во мгле, в глубоком небе засеребрились звездные россыпи, вдали, в Севастополе, засветились огоньки и было в этих огоньках что-то уютное, теплое, но как будто немного печальное… Сзади, в темноте, вдруг захрустели по гравию и ракушкам чьи-то шаги. Старик не спеша обернулся. Берегом шла, потупившись, какая-то высокая тень. Когда идущий подошел ближе, старик, чтобы предупредить о своем присутствии, осторожно кашлянул. Тот сразу остановился и вгляделся в темноту.
– Кто вы? – строго спросил он. – Что вы тут делаете?..
Старик рассмотрел, что это был офицер.
– Так сижу, государь мой… – спокойно отвечал он. – И думаю…
– Что? – наклонив голову вперед, как это делают глухие, переспросил офицер.
– Думаю, государь мой, думаю… – громче повторил старик. – Предаюсь на старости лет занятию, которым, к сожалению, весьма пренебрегал в молодые годы, как, впрочем, и все люди… – ласково усмехнувшись, добавил он.
– Но… кто вы? – спросил офицер, шагнув ближе и всматриваясь в старика, и вдруг спохватился: – Вы извините, что я так спрашиваю…
– Да отчего же? – усмехнулся старик. – Я с удовольствием удовлетворю вашему любопытству, государь мой, хотя, право, несколько затрудняюсь ответить вам коротко… Кто я?.. Был я в жизни и помещиком, и офицером, и государственным преступником, и всесветным бродягой. А теперь, поелику дни мои близки уже к концу, я, ежели угодно, могу назвать себя амбулантным, так сказать, философом…
– Разрешите присесть! – сказал вежливо офицер и, когда старик ласково подвинулся, давая ему на камне место, сел рядом с ним.
– Довольно необыкновенный карьер в жизни сделали вы, сударь…
– Ежели смотреть в глубину вещей, государь мой, то все карьеры людей более или менее одинаковы… – задумчиво сказал старик. – Внешняя пестрота жизни сбивает нас. Героическая жизнь хотя бы нашего государя императора Александра Павловича и жизнь последнего дворового, который пасет свиней, одна и та же: всем задан урок, и все более или менее слабо справляются с ним… Вот недавно, – вздохнув, продолжал он, – попалось мне в руки несколько эпиграмм нашего молодого, но уже знаменитого поэта, господина Пушкина…