Иван Наживин – Во дни Пушкина. Том 1 (страница 31)
Сопровождаемый поклонами, поезд понесся к Петербургу. Аракчеев долго молчал и вздыхал. Потом поднял на Милорадовича тяжелые глаза и проговорил:
– Его величество позанемог что-то, ваше сиятельство… Но ты пока об этом не очень распространяйся…
– Понимаю, ваше сиятельство…
Но по Петербургу, когда они приехали, уже прошла волна тревоги: о болезни Александра там знали. И не успел Аракчеев, отдохнув с пути, собраться к своей сударушке, госпоже Пукановой, как вдруг из Грузина прилетела страшная весть: Настасью зарезали дворовые. Аракчеев бросил все и помчался в Грузино…
XVIII. Архипастырь
В Грузине все оцепенело в ужасе, но в то же время была в сердцах и великая радость… беспрестанно проносились фельдъегеря, приезжали и уезжали коляски и кареты, а у гроба новопреставленной рабы Божией Анастасии шли беспрерывные панихиды.
Когда Аракчеев уехал, Настасья взялась опять за Пашонку: она жгла ей лицо щипцами для завивки волос и в бешенстве, желая изуродовать ее, рвала ей мясо кусками. Пашонка вырвалась и с воплем бросилась на кухню к брату Васютке, который служил поваренком. Увидав окровавленную, обезумевшую от боли и ужаса сестру, тот схватил кухонный нож, ворвался к Настасье и зарезал ее на месте. Схватили и его, и отца Пашонки, который еще лежал после палок, и конторщика Гришу, жениха Пашонки. Сейчас же прилетел помощник Аракчеева, свирепый граф Клейнмихель, и взял в свои руки все следствие. Эдикул был набит до отказа. Хватали направо и налево и запирали всех «неблагонадежных».
Сам Аракчеев быль незрим: он безвыходно сидел у себя и то гнал один пакет за другим на имя государя, а то приказывал не передавать ему никаких бумаг, даже от государя. И без конца широкими шагами мерил он свой огромный кабинет из угла в угол. Обезьянье лицо его похудело, обвисло, и страшны были свинцом налитые глаза. В этом убийстве он видел не только потерю близкой женщины, но и глухой раскат отдаленной грозы, дыхание той вражьей силы, которую он в последнее время остро чувствовал везде…
– Ваше сиятельство, владыка, архимандрит Фотий, сейчас будет… – почтительно доложил ему упитанный и представительный дворецкий.
– Что? – тупо взглянул на него Аракчеев и, наконец, сообразил: – Сейчас выйду….
И он, обойдя зал, где пышно стоял гроб Настасьи, коридором прошел в вестибюль. Прислуга – вся в трауре – бросилась было подать ему шинель и фуражку, но он только слегка нахмурил свои густые брови – и все замерло. Он медленно вышел на крыльцо и сразу услыхал бешеный звон колокольчиков, бубенцов и глухарей. Четверик серых – подарок графини Орловой-Чесменской – подлетел к подъезду, прислуга засуетилась вокруг кареты, и из нее показался знаменитый архипастырь.
Это был высокий, сухощавый монах с белокурой, с проседью, бородой и грубоватым лицом человека из простонародья. У Фотия была особенность: он всегда на всех глядел исподлобья, недоверчиво, почти враждебно.
– Благослови, владыка… – согнулся Аракчеев.
Фотий старательно благословил своего друга, расцеловался с ним накрест и, сокрушенно помавая черным клобуком, проговорил:
– Какое несчастье!.. Не дремлют враги наши, и дерзновение их воистину не знает уже пределов… Ну, веди меня к покойнице…
Через несколько минут у пышного гроба началась торжественная панихида…
Молодость Фотия – Пушкин звал его полуфанатик-полуплут – была бедственна и тяжела. Он рано ушел в монастырь и стал предаваться там самым суровым подвигам благочестия. Это сразу обратило на него всеобщее внимание, и он стал быстро выдвигаться вперед. Он сделал своей специальностью борьбу с врагами церкви. Врагами церкви он считал вольтерьянцев, якобинцев и вообще либералистов, масонов, мистиков, членов Библейского Общества и разных инославных исповеданий. Фотий был совершенно уверен, что вся полнота Божественной истины Господом вверена исключительно православному духовенству. Но поелику духовенство сие стало ни тепло, ни холодно, Господь изблевал его из уст Своих, и ковчегом спасения стал только один он, Фотий. А так как Россия, по его мнению, подошла уже к краю гибели, то дремать было нельзя. Прежде всего он стал перебирать книги. Большинство их оказались масонскими, злыми, вредными, бесовскими. Одновременно он поднял борьбу с мистиками. Он «возвысил глас свой и вопль свой, яко трубу, и яко город ходил всюду» – с доносами на опасных, по его мнению, людей.
Большую поддержку ему в святом подвиге его оказывала молоденькая графиня Анна Алексеевна Орлова-Чесменская, самая богатая женщина в России. Первая беседа двадцативосьмилетнего «старца» со своей красивой дщерью была посвящена вопросу о том, как лучше всего соблюсти девство. Вскоре было ему видение, что «дева ему предадеся вся» и что будет эта дева добрым оружием на диавола. Видение не обмануло молодого борца: дева, действительно, предалась ему настолько, что он заставил ее написать самую интимную исповедь и эту исповедь иногда приказывал ей давать на прочтение другим. Она купила за бешеные деньги имение рядом с его монастырем, и они почти не расставались: «сердце ее и душа были едино с ним, и вся ее благая быша общее с ним». Несметные богатства красавицы оказались в его полном распоряжении. К чести его надо сказать, что ни родные его, ни он сам богатствами этими не пользовались, если не считать, например, драгоценной митры в сто тысяч, которую подарила ему его дщерь, но которая, конечно, служила только, как и драгоценные облачения его, увеличению благолепия службы божественной. Массу денег, по его указаниям, раздавала она на монастыри, на церкви и на другие богоугодные заведения. На ушко передавали, что у Фотия по дамской части не все было благополучно, и называли еще одну духовную дщерь, бывшую фигурантку петербургских театров, в иночестве Фотину, которая будто бы пользовалась особым его расположением, но возможно, что это было обычное петербургское злоязычие.
Влияние архипастыря росло не по дням, а по часам. Аппетит его на истребление врагов святой православной церкви рос соответственно. Весьма могучим оружием в борьбе с ними были у него видения. Сперва, например, он «держал братство» с князем А.Н. Голицыным, обер-прокурором синода и министром духовных дел, давал ему «вкушать хлебцы духовные», и ему было даже видение, как сам Господь возложил на главу Голицына свою десницу, «ибо ты кроток и добр по сердцу». Но когда понадобилось скушать обер-прокурора, то Господь послал своему архипастырю другое, соответствующее видение. Не побоялся Фотий подняться на борьбу и с «женкой зловерия», г-жой Крюденер, и с Татариновой, коих он называл «жабами клокочущими во время оно», а за ними пришел черед тайных обществ, потом Библейского Общества и проч. И архипастырь радовался чрезвычайно этому «избиению Вааловых жрецов»: «несчастье пресеклось, армия богохульная паде, и богопротивные общества, яко ад, сокрушились». Но всю заслугу в этом святом деле Фотий приписывал своему другу Аракчееву: «Он явился, раб Божий, за святую веру защитник, яко Георгий Победоносец…»
И кроме Аракчеева немало было помощничков у святого отца в благочестивых делах его. Старался из всех сил на Божьей ниве и старый адмирал Шишков, русский Златоуст, который выступал всякий раз, как нужно было выпустить манифест со слезой. Это был величайший ненавистник книги. Он восставал даже против переводов Священного Писания на русский язык: как же можно изменять слова, «исшедшие из уст Божиих»? И он рассуждал: если сказать «се жених грядет во полунощи», то он, Шишков, представляет себе Христа, а если перевести это по-русски «вот жених идет в полночь», то тут Христа совсем нет… Таков же был знаменитый Магницкий, о котором известный острослов того времени, Воейков, сказал:
И из Петербурга борьба против врагов святой православной церкви расширилась по всей России. Губернский секретарь Смирнов пишет даже самому царю по поводу книг, имеющих «благовидную наружность», но «гибельную внутренность» и ведущих к потрясению христианства, престолов и к образованию тайных обществ, «стремящихся владычествовать над миром». На книгу поднялись войной беспощадной. При обысках у лиц подозрительных чуть книга казалась сомнительной, сейчас же ее бросали в камин. В одном доме таким аутодафе распоряжался архимандрит.
– Вот эта духовного содержания… – сказал один из его помощников. – Как прикажете поступить с ней?
– Кидай и ее в огонь! – вскричал архимандрит. – Вместе с остальными была, так от них и она дьявольщины всякой наблошнилась…
И книга полетела в огонь…
И пошла писать!.. Фотий торжествовал: Господь явно сражается на его стороне.
…Взмыленные тройки и четверни, кареты и коляска с форейторами и гайдуками подъезжали в Грузино одна за другой, и скоро весь двор был заставлен экипажами. Печально запел колокол к выносу. Богатый гроб, чуть колыхаясь и блистая на осеннем солнце золотой парчой, поплыл из графского дома в храм на плечах расшитых золотом сановников. Огромная толпа, шурша ногами по опавшим листьям, медленно шла за ним. Тут были и генералы с плюмажами, и богатые дамы в огромных по моде шляпах, и серые военнопоселенцы, и многочисленная дворня Грузина, и крестьяне, в глазах которых радость боролась с испугом…