Иван Мишин – Божественный карантин. Книга 1 (страница 1)
Иван Мишин
Божественный карантин. Книга 1
### ЧАСТЬ І — ПОГЛОЩЕННЫЙ СВЕТОМ
#### Глава 1 — «Пыль Иерусалима»
Солнце здесь не грело, оно наказывало. Оно выжигало саму суть, превращая пот в едкую соляную корку под раскаленной кольчугой, которая теперь весила, казалось, целую тонну. Я оперся на рукоять меча, тяжело втягивая воздух, густо пропахший медью, дерьмом и горелым мясом. Осада длилась достаточно долго, чтобы я забыл, как пахнет чистая вода или свежеиспеченный хлеб. Мы стояли у стен крепости в Святой земле, но святости в этом кровавом месиве было не больше, чем в гниющем брюхе бродячей собаки.
К своим тридцати пяти годам я повидал немало войн. Фландрия, Бургундия, теперь вот эти проклятые пески. Я был наемником на службе ордена, профессиональным убийцей, продавшим свой меч и навыки тем, кто щедро платил серебром и громкими обещаниями отпущения грехов. Но сейчас, стряхивая чужую кровь с латных рукавиц, я ловил себя на мысли, что окончательно потерял понимание того, зачем мы вообще здесь воюем.
Сарацин вынырнул из едкого дыма с диким гортанным криком. Его кривой клинок метнулся к моей не защищенной шлемом шее. Я не думал. Тело сработало само, на жестких рефлексах, вбитых годами выживания. Я чуть довернул корпус, пропуская лезвие буквально в дюйме от лица — так близко, что ощутил рассеченный горячий воздух и смердящую вонь изо рта врага. Перенеся вес на переднюю ногу, я коротким, экономным движением вогнал свой тяжелый полуторный меч ему под ребра, снизу вверх, пробивая кольчужное плетение и плоть с отвратительным влажным звуком.
Инерция моего удара заставила его насадиться на клинок еще глубже, его темные глаза расширились от болевого шока. Я резко провернул кисть, с хрустом ломая ребра, чтобы широкое лезвие не застряло в костях, и выдернул сталь. Враг рухнул на песок, захлебываясь кровавой пеной, а я уже смотрел дальше сквозь прищур, ища новую угрозу. Я убивал механически, на чистом мышечном автоматизме, без ярости берсерка и без святой радости праведника. Просто еще один кусок мертвого мяса на алтарь бесконечной войны, в которой я давно перестал видеть хоть какой-то великий замысел.
Я не сомневался, что Господь существует. Лишь полный слепец или глупец, глядя на сложность устройства мира и бесконечное звездное небо над пустыней, скажет, что все это возникло из ниоткуда. Но, глядя на то, как выпущенные человеческие кишки дымятся на раскаленном камне, а люди топчут друг друга в грязи ради куска обрушенной стены, я все чаще задавал себе вопрос: неужели Ему *действительно* нужно именно это? Неужели Всевышний, создавший океаны и твердь, сидит на небесном престоле и благостно радуется, глядя, как Его творения рубят друг друга в капусту?
Чуть в стороне, припав на одно колено прямо в кровавую жижу, смешанную с мочой и пеплом, исступленно молились молодые крестоносцы. Их лица, еще гладкие, не обезображенные глубокими шрамами и страшными ожогами, светились фанатичной экзальтацией. Они крестились дрожащими от напряжения руками, вознося хвалу небесам и прося у Бога сил для новой кровавой жатвы. Я смотрел на них, и внутри меня не шевелилось ничего, кроме глухой, липкой, всепоглощающей усталости. Через час половина из этих святых юнцов будет гнить в этой канаве с разрубленными черепами, а их горячие молитвы станут лишь кормом для пустынных мух. Я достал почерневшую от времени ветошь и принялся методично стирать жир и кровь с лезвия. Сталь нужно беречь. Она куда надежнее любой молитвы, когда в грудь тебе летит тяжелое рыцарское копье.
Ночью лагерь остыл, сменив адское дневное пекло на пробирающий до костей пустынный холод. Костры чадили едким дымом, выхватывая из спасительной темноты осунувшиеся, изможденные лица наемников. Отовсюду доносились хриплые стоны раненых, которым полковые лекари прижигали обрубки конечностей кипящим маслом. Я сидел у огня, равномерно проводя точильным камнем по кромке клинка. Вжик. Вжик. Этот звук успокаивал лучше любого вина.
Рядом с тяжелым вздохом и звоном кольчуги опустился Гюго — старый рубака, у которого не хватало половины левого уха и двух пальцев на руке.
— Слышал, на рассвете погонят на стены, — хрипло бросил он, сплевывая густую слюну в костер, отчего угли недовольно зашипели. — Сразу после заутрени. Приказ самого магистра.
— Значит, завтра черти в преисподней устроят грандиозный пир, — сухо отозвался я, проверяя большим пальцем остроту заточки. Кожа едва заметно надрезалась, выступила алая капелька. Идеально.
Гюго криво усмехнулся, обнажив гнилые пеньки зубов.
— Ты бы поостерегся так говорить, Артур. Отцы-командиры уверяют, что с нами благодать. Что каждый павший здесь сегодня сразу отправится в райские кущи.
Я поднял на него тяжелый взгляд. В моих глазах отражалось лишь тусклое пламя и ледяное безразличие.
— Благодать? Оглянись вокруг, старина. Господь, несомненно, велик и пути Его неисповедимы, но сдается мне, Он давным-давно покинул эту конкретную проклятую землю. Оставил нас барахтаться в нашем собственном дерьме. Если бы Он так сильно хотел вернуть этот город Своей пастве, Он бы не строил его из пыли и прокаженных. Мы здесь одни. И завтра на стене выживет не тот, кто громче всех орет псалмы, а тот, кто быстрее и точнее бьет.
Гюго хмыкнул, доставая потертую кожаную флягу с кислым, щедро разбавленным водой вином. Он сделал долгий глоток и протянул ее мне.
— Утешаешь ты так себе, брат. Прямо скажем, паршиво. Но меч ты держишь крепче многих праведников. Завтра держись рядом со мной.
Утро началось не с молитвы, а с оглушительного грохота огромных каменных глыб, выпущенных из требушетов, и протяжного, надрывного рева сигнальных рогов. Финальный штурм. Воздух мгновенно наполнился мелкой дрожью от яростных криков тысяч глоток, слившихся в единый животный вой. Мы пошли на приступ плотным строем, карабкаясь по скользким от свежей утренней крови и кишок деревянным штурмовым лестницам, жадно вдыхая известковую пыль и удушливый пепел.
На самом гребне стены меня встретил град хаотичных ударов. Я отбил тяжелое древко алебарды левым наручем, почувствовав, как болезненно хрустнуло запястье, и рубанул наотмашь. Лезвие с тошнотворным влажным хрустом прорубило чью-то ключицу, уходя глубоко в легкое. Горячая кровь брызнула мне прямо в лицо, заливая глаза и ослепляя на долгие мгновения. Я сделал тяжелый шаг вперед, переступая через бьющееся в предсмертной агонии тело защитника, занося меч для новой атаки.
И в этот самый миг это произошло.
Небо... вспыхнуло.
Это не было похоже на рассветное солнце или разряд молнии. Это был абсолютно неестественный, ослепительный, невыносимо чистый и мертвенно-холодный белый свет, разом разорвавший свинцовые тучи дыма над полем боя. Он ударил сверху плотным, густым столбом, заливая все вокруг, стирая глубокие тени, превращая грязные детали осады в сплошное, режущее сетчатку белое ничто.
Шум великой битвы мгновенно стих, словно мне в уши залили расплавленный воск. Крики сотен умирающих оборвались на полуслове. Сквозь слезящиеся от рези глаза я увидел, как здоровый сарацин, занесший надо мной окровавленный ятаган, вдруг замер, словно каменное изваяние. Его измазанное сажей лицо исказилось от первобытного ужаса. Он выронил оружие и пал на колени, судорожно закрывая голову руками. Рядом с грохотом рухнул ниц наш арбалетчик.
— Чудо! — истошно, с надрывом завопил кто-то сзади, его голос дрожал от религиозного экстаза и животного страха. — Гнев Господень сошел на нас!
Но я нутром чуял: в этом проклятом свете не было ничего божественного. Свет становился все плотнее, осязаемее. Он начал гудеть. Я никогда в своей жизни не слышал, чтобы свет издавал звук — низкий, ровный, вибрирующий металлический гул, проникающий прямо под череп, от которого ломило зубы и сводило челюсть.
Я попытался поднять левую руку, затянутую в тяжелую кольчужную рукавицу, чтобы заслонить глаза от этого невыносимого сияния, но мое тело вдруг потеряло всякий вес. Привычная тяжесть доспехов, тянувшая меня к земле последние месяцы, исчезла без следа, словно я оказался под водой. Земля буквально ушла из-под ног, лишая меня твердой опоры. Верный меч выскользнул из внезапно ослабевших, ватных пальцев, но я так и не услышал привычного звона стали о каменные плиты крепостной стены.
Вокруг была только слепящая белизна и абсолютный, звенящий в ушах холод. Адская удушающая жара Иерусалима испарилась в одно мгновение, сменившись ледяной, неестественной пустотой, замораживающей кровь в жилах. Я рефлекторно сделал судорожный вдох, но в легкие не попал привычный жаркий воздух с привкусом гари — лишь обжигающий, абсолютно стерильный мороз, пахнущий грозой. А затем мое сознание стремительно померкло, без остатка растворившись в этом проклятом белом сиянии, навсегда унося меня прочь с поля битвы.
#### Глава 2 — «Белый ад»
Холод. Это было первое, что вернуло меня к жизни. Не тот пронизывающий, честный сырой холод пустынной ночи, к которому я привык, а мертвенный, сухой, глубокий мороз, добравшийся, казалось, до самого костного мозга.
Я открыл глаза и тут же зажмурился от резкой, невыносимой боли. Надо мной горело солнце. Но это было неправильное солнце — безумное, неподвижное, разливавшее вокруг пронзительный, ровный белый свет, в котором не было ни капли тепла. Вокруг царила абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая лишь едва слышным, монотонным жужжанием, похожим на роение сонных осов в жаркий полдень.