Иван Миронов – Прохвост (страница 7)

Нина Альбертовна расплакалась ещё сильнее. Всё, всё она оставила в прошлом. Всё ради него. А вместо этого получила давление и пустую квартиру, из которой давно убежали дети, и в которую муж приходил всё реже. А после самоубийства этого иллюстратора он как будто ещё больше отстранился от неё. Он стал более замкнутым. И Нина Альбертовна гадала, то ли это последствия того шока, что он испытал – всё-таки не часто у тебя на глазах человек стреляет в себя, – то ли Венечка как-то переосмыслил свою жизнь и понял, что прожил её не так, как хотелось, и теперь винил в этом жену.

Без десяти десять щёлкнул замок входной двери.

– Слава Богу, – выдохнула Нина Альбертовна, тут же выкинув из головы свои печальные мысли. Подспудно она боялась одного – что Венечка в один прекрасный день просто не придёт домой. Естественно, в их возрасте и при внешних данных самого Венечки («солидный», как называла его она; «жиртрест», как называл себя он сам) бояться его ухода было как минимум наивно, но даже самые фантастические мысли с каждой лишней минутой одиночества становятся всё реальней и реальней – уж ей ли этого не знать.

Она стыдливо вытерла слёзы и медленно поднялась с кровати.

– Венечка, это ты? – проговорила она слабым голосом. Немного переиграла, но ничего страшного – сработает.

Никто не ответил.

– Веня! – чуть громче и более нервно позвала она.

Снова молчание.

– Ве…

Она замолчала. Боже! Ведь это могли быть грабители. Они услышали её, сейчас войдут и огреют чем-нибудь тяжёлым. Или начнут выпытывать, где находятся деньги и драгоценности. И хоть ей было жалко расставаться с фамильным золотом и давними подарками Венечки, она понимала, что тут же расскажет, что где лежит. Но самое страшное было не это – она увидит их лица, и им придётся всё равно её убить.

В коридоре раздался шорох.

Она на носочках, стараясь не производить шума, подкралась к приоткрытой двери и выглянула в узкую щель.

И тут же шумно выдохнула. Это был Венечка. Он возился со своей массивной дублёнкой, пытаясь выбраться из неё.

– Веня, ты почему мне не отвечаешь? Разве сложно открыть рот? Я же волнуюсь. Бог весть что уже себе наду…

Вениамин Михайлович поднял глаза.

Только потом, когда у неё было достаточно времени, чтобы в сотый раз прокрутить каждую секунду этого вечера, она сообразила, что в том его взгляде читался дикий страх. Выражение, которого она никогда не видела у него за всю их спокойную семейную жизнь. Этот взгляд словно бы явился из телевизора, где все эмоции гипертрофированы, а выражения лиц – чрезмерно красноречивы.

Сейчас же, в смятении, она так и не поняла, что именно прочитала в его глазах.

– Ты себя хорошо чувствуешь?

Вениамин Михайлович отвернулся от неё, молча повесил дублёнку на вешалку и принялся за ботинки.

Нина Альбертовна открыла рот, чтобы снова задать свой вопрос, но не смогла произнести ни звука.

Сняв обувь, Вениамин Михайлович выпрямился. Он поднял с пола пакет и извлёк оттуда другой пакет, поменьше, с рекламой аптечной сети.

– Держи лекарства, – протянул он руку. Губы сложились в подобие улыбки, но выглядело это жалко. И нижняя губа дрожала. А в глазах всё так же оставалось это непонятное выражение.

Она машинально взяла аптечный пакетик. Вениамин Михайлович, всё ещё держа большой пакет в руках, прошёл мимо неё в ванную комнату и захлопнул дверь.

Нина Альбертовна ошеломлённо смотрела на дверь, не зная, что предпринять. Затем решила, что нужно сначала сделать то, что она знает, – принять лекарство. Она выложила разнокалиберные коробочки на кухонном столе и принялась изучать инструкции по применению. Всё это время она прислушивалась – не польётся ли вода. Но из ванной не доносилось ни звука. Мелкий шрифт никак не укладывался в голове, и через две минуты женщина сдалась. Она вновь подошла к двери ванной и громко постучала.

– Веня, открой!

Молчание.

– Веня, ты меня пугаешь!

Она забарабанила в дверь.

– Веня!

Она схватилась за ручку… и вдруг дверь распахнулась.

Представшая перед её глазами картина, казалось, выбралась из какого-нибудь современного фильма, набитого пошлостью и руганью. Они с Венечкой всегда переключали такие, и вот теперь сам Венечка…

Вениамин Михайлович стоял в дальнем углу между «мойдодыром» и полотенцесушителем. Он был полностью обнажён. Нина Альбертовна дано не видела мужа голым, как и он её – то ли из-за того, что стеснялись своих обрюзгших с годами тел, то ли потому, что стали друг другу скорее соседями, чем мужем и женой. Теперь же она с некоторой брезгливостью смотрела на несуразное пухлое туловище; раздутые, как бочки, ноги; покрытые наплывами плоти руки; подбородок, который без одежды отвис, казалось, до груди; и (о Боже!) скукоженный детородный орган, который был еле виден в складках паха и внутренней части бёдер. Всё его тело блестело, словно он пробежал несколько километров под жарким солнцем. Опустив глаза ниже, она поняла, в чём причина – посреди разбросанной по полу одежды лежали пол-литровые банки с надписью: «Свиной жир». По всей видимости, за тот промежуток времени, что он прятался в ванной, Венечка умудрился так усердно втереть в кожу нерастопленный жир, что на теле не было видно ни единого белесого развода.

Женщина подняла взгляд и, наконец, заметила, что Вениамин Михайлович был не совсем голым. На шее у него висела какая-то цепочка.

«Верёвка», – сообразил она, в изумлении поднимая глаза вверх.

Тонкая бечёвка змеёй поднималась от блестящей жиром шеи мужа и заканчивалась узлом на верхнем креплении полотенцесушителя.

Нина Альбертовна открыла было рот, чтобы спросить, что здесь происходит, но Венечка опередил её.

– Скажи Тёме, что старых садо-мазохисток я не нашёл. Хотя ты бы, наверное, сгодилась, старая сука.

Он оскалился, изображая широкую улыбку, но в глазах стояло то самое гипертрофированное выражение, которое женщина так и не смогла идентифицировать. Он согнул колени, и его тело ухнуло вниз. В последний момент улыбка сошла с его лица, сменившись гримасой, рот исказился, готовый разразиться криком, но с губ не сорвалось ни звука. Свободный ход верёвки кончился. Раздался лёгкий хруст, словно кто-то разгрыз куриную косточку, вперемежку со стоном крепления в стене. Грузное тело несколько секунд билось из стороны в сторону, а затем обмякло – тонкая верёвка оказалась крепче толстой шеи Венечки. Ступни опустились, нежно коснувшись плитки поджатыми пальцами ног. Колени застыли в нескольких сантиметрах над полом. По ногам побежал ручеёк мочи, скапливаясь в аккуратной лужице под Вениамином Михайловичем.

Нина Альбертовна завизжала. Она попыталась подхватить мужа, но тот ужом выскальзывал у неё из рук. Тогда она попробовала развязать узел, но тот никак не хотел поддаваться. В панике женщина рванула в гостиную, схватила телефон и принялась набирать «ноль три». С третьей попытки ей это удалось, и она, услышав молодой женский голос, заревела. Девушка на том конце провода пыталась добиться от неё внятных ответов, но Нина Альбертовна не могла проговорить ни слова. А у неё в голове всё крутились слова Венечки, чья моча на плитке уже остыла. «Скажи Тёме, что старых садо-мазохисток я не нашёл».

Глава 6

Конец апреля выдался на удивление приветливым. Температура не поднималась выше десяти градусов, но солнце, заманивая своим мягким светом, переливающимся и отражающимся в бесчисленных лужах, говорило: «Расстегни куртку, сними с головы шапку, ведь я привело с собой настоящую весну». Очень хотелось поддаться на обманчивое ощущение и забыть унылую сырую зиму, как страшный сон.

Артём сидел на скамеечке во дворе школы и умиротворённо жмурился на солнце. До объявления шорт-листа оставалась одна неделя, но он старался не вспоминать об этом. Размышления «пройду – не пройду» сбивали с толку и лишали покоя, поэтому Артём всеми силами избегал их. Он пришёл к школе пораньше на полчаса именно для того, чтобы посидеть вот так: расслабившись и ни о чём не думая.

Перед ним, в окружении нескольких скамеек, стоял древний гигант-дуб. Вся композиция: кусты, дорожки, – как будто служили дополнением к этому могучему дереву. Чувствовалась в нём какая-то сила и мудрость. Наверняка, думал Артём, если бы оно могло говорить, оно рассказало бы тысячи интереснейших историй, произошедших с ним за все эти века; описало бы тысячи лиц, меняющихся из поколения в поколение и в то же время остающихся точно такими же; напомнило бы тысячи обещаний: данных, выполненных и нарушенных; вспомнило бы тысячи смертей, случившихся, пока оно стояло тут, невредимое и неизменное. Артём легко мог представить, как древние славяне несут к точно такому же дубу свои дары Перуну: мясо, брагу и мёд.

На соседней скамейке сидела симпатичная молодая мамочка: большие и глубокие глаза, милый маленький носик, слегка порозовевшие щёки. Вся она создавала впечатление хрупкости и, в то же время, твёрдости. Под спортивной курткой угадывалась прекрасная фигура: миниатюрная, почти девичья. Из-под чёрной шапки выбивалась копна тёмно-каштановых волос. Она походила на картинку из рекламы какого-нибудь спортивного магазина – олицетворённые здоровье и красота. В руках она держала потрёпанный, ещё советский, томик фантаста Беляева. Артём моментально узнал это издание – точно такая же серая книга стояла в книжном шкафу в его комнате.