Иван Миронов – Прохвост (страница 10)

Лиза сняла очки, выбралась из воды и пошла вдоль дорожки. Проходя мимо мужа и сына, она бросила: «Я в сауну». Она хотела побыть в тепле. Выгнать из себя холод, оставшийся от голоса невидимого ребёнка.

***

По пути домой они молчали. Тёма как обычно смотрел в боковое окно. Время от времени, глядя в правое зеркало заднего вида, Лиза замечала его отрешённый взгляд. Шурик сидел сзади, в детском кресле, тихонько посапывая. Лизе хотелось рассказать о том, что с ней произошло… Но, в сущности, а что именно произошло? Ей послышался чей-то голос, который был созвучен её мыслям о смертях Славы и Вениамина Михайловича? Конечно, когда рядом происходит несчастье, человек волей-неволей десятки раз прокручивает его в голове, примеряет его на себя, надеясь, может быть, что постоянные мысли о беде отпугнут саму беду. Тут может не только послышаться, что угодно, но и привидеться. Как ни крути, но на какие-то полгода выпало слишком много трагедий. Слишком много для их спокойной, размеренной…

– Ма-а-ам.

Она взглянула в зеркало. Шурик не спал.

– Да, родной?

Сын чуть подался вперёд, насколько позволили ему ремни:

– А что такое «воздушка»?

Лиза на несколько секунд задумалась. Она вспомнила, как бегала в детстве с мальчишками стрелять по мишеням. Всей ватагой они бежали в реденький лес, расположенный за микрорайоном, развешивали на щупленьких берёзках тетрадные листы с нарисованными на них фломастерами кругами разного диаметра. Отходили метров на семь-восемь и соревновались, кто точнее выстрелит. Стреляли из самодельных орудий пластилином. Деревянное оружие по форме напоминало пистолет, спусковой крючок – проволока, дуло – алюминиевая трубка, вместо затвора – деревянный поршень на тугой резинке. Их-то ребята и называли «воздушками».

– Это что-то вроде твоих игрушечных пистолетов с липучками, только не с липучками и не совсем игрушечный.

Шурик непонимающе посмотрел на неё. Лиза невольно рассмеялась.

– Помнишь, вы с папой в парке стреляли в тире по банкам?

– Угу.

– Вот это примерно то же самое. А почему ты спросил?

Сын на секунду замялся.

– Я пошёл забирать своё полотенце, и…

Лиза помнила, как Шурик подошёл к скамейке, на которой он оставил свои вещи, постоял там немного, а затем взял всё в руки и вернулся. Мальчик часто витал в облаках, и она время от времени наблюдала такие «зависания».

– … Там стоял мальчик. Он сказал: «Хочешь, я подарю тебе «воздушку»?»

Лиза вздрогнула. В голове почему-то мелькнуло: «Ага, давай радуйся. Побольше и почаще». Интересно, говорил ли тот мальчик, которого видел Шурик, таким же голосом?

– А… а ты что ответил?

Лиза пристально посмотрела на сына, повернулась к мужу, чтобы узнать, что он по этому поводу думает… Тёма смотрел на неё. В его бегающих глазах плескалось непонимание и… отчаяние?

– Ничего. Я его немного испугался, оглянулся посмотреть, где вы, а он вдруг взял и исчез куда-то.

Глава 8

Артём не находил себе места. Целое утро он бродил из комнаты в комнату, пытаясь занять себя хоть чем-нибудь. Он пытался писать, но, как и весь последний год, мысли разбредались, как овцы без пастушьей собаки, и пальцы, зависшие над клавиатурой лаптопа, так и не опускались на кнопки. Он пытался позавтракать, но календарь возле холодильника, где под вторым мая была приписка «Встреча с читателями», напоминал ему: «Да, да, сегодня именно второе, самое время начинать волноваться». В итоге он решил выйти в садик на заднем дворе дома – подышать свежим воздухом.

Весна, та её часть, которую он больше всего любил, блицкригом ворвалась в Подмосковье и оккупировала территории, быстро и неотвратимо вводя свои собственные порядки. Солнце уже не походило на тот шарик, который обжигал глаза, грел щёки и никак не помогал вечно мёрзнущим ногам Артёма зимой. Пропала и та рахитность, с которой оно пыталось выполнять свои обязанности ранней весной. Теперь, в первые майские деньки, оно напоминало работника, который после долгого и приятного отпуска где-то на югах с новыми силами встал за станок и опережающими темпами выполняет и перевыполняет план.

Настроение Артёма, словно напитавшись витамином D, чуть поднялось. В конце концов, это была не первая встреча с читателями, и всё всегда проходило успешно. Да, до выхода на импровизированную сценку в фойе издательства его руки дрожали, кадык ходил ходуном, а внутренние органы пытались поменяться местами. Но как только он садился за стол с разложенными на нём его собственными книгами, боязнь сцены моментально испарялась. Он справится.

Когда он снова вошёл домой, часы в гостиной показывали девять часов. Саша, умудрившийся к наступлению тепла простудиться, лежал и рассеяно смотрел, как на экране телевизора Смешарики устраивали свои важные смешариковские дела и решали свои серьёзные смешариковские проблемы. Время от времени он громко шмыгал носом, совершенно игнорируя лежавший рядом носовой платок, про который всё утро ему напоминала мама.

Следом за Артёмом в дом зашла Лиза, запыхавшаяся, с капельками пота на раскрасневшемся лице. Она встала возле входа, уперев руки в колени, и довольно улыбнулась. Артём с удовольствием окинул идеальную фигуру жены под облегающими леггинсами и топиком.

– Фух, устала. Прибавила сегодня километр, – гордо сообщила она. – Под конец совсем выдохлась. Когда уже ты со мной будешь бегать?

– Завтра, – сообщил Артём уверенно, не задумываясь. – Проснёмся в пять утра и побежим.

Время от времени он смотрелся в зеркало, изучая своё нетолстое, но довольно рыхлое тело, уже явно проступающий второй подбородок, появляющийся живот. По сравнению с красавицей женой, подтянутой и стройной, он выглядел каким-то бесформенным куском мяса, поставленным рядом так, для контраста. И в такие моменты он отчётливо для себя решал, что нужно заниматься не только своим духовным состоянием, почитывая книги и потягивая виски, но и физическим. Он ставил будильник на пять утра и собирался заканчивать с работой в приемлемые девять часов вечера, чтобы тут же идти спать. Но… в такой день обязательно текст шёл как по маслу, и остановиться не было никакой возможности. Он отрывался от клавиатуры далеко за полночь и с удивлением смотрел на часы. Естественно, в пять утра он спал мёртвым сном и на следующий день мучился от своей безвольности, что, впрочем, почти всегда к ужину проходило. И всё забывалось до очередного обострения чувства неудовлетворённости собой. А в последний год бессмысленное сидение перед экраном, когда после нескольких часов листы оставались чистыми, высасывало энергию в разы сильнее. Результат был один – никакого бега.

Лиза словно прочитала его мысли:

– Ага, я эту историю слышу раз в месяц, если не чаще. Ну да ладно, лишь бы писалось хорошо, марафонец ты мой.

– Ага, – чересчур оптимистично согласился Артём.

Под испытующим взглядом Лизы он в который раз почувствовал себя нашкодившим ребёнком, словно любая его мысль тут же транслировалась в голове жены. Он никак не мог к этому привыкнуть.

***

Дорога до издательства заняла около часа. Путь на маршрутном такси до метро, обычно в рабочие дни долгий и малоприятный, сегодня уместился в рекордные двадцать минут. В метро Артём сел, наслаждаясь отсутствием тряски, которая его очень сильно раздражала в «маршрутке», и закрыл глаза. Сначала мысли витали вокруг его романа, над которым он сейчас работал. Под гомон пассажиров метро он перебирал героев, места и возможные варианты развития событий. Затем мысли становились всё более и более размытыми, затягиваясь в воронку дремоты, а потом и вовсе превратились в череду абстрактных образов.

Рядом пристроился старичок, громко шурша мятой газетой. Складывая по сгибу листы, он задел Артёма, и тот встрепенулся.

«Чёрт, заснул», – подумал он, озираясь по сторонам и пытаясь понять, на какой он станции.

– Извините, гражданин, – прошамкал старичок, полуобернувшись к Артёму, и с лёгким свистом втянул воздух. – Я такой неуклюжий, что постоянно кого-то беспокою.

Он виновато улыбнулся ввалившимися губами.

– Ничего страшного, – пробормотал Артём. – Вы, случайно, не знаете, на какой мы станции?

– Сейчас «Таганская» будет, – почти воскликнул старичок, словно обрадовавшись, что наконец-то получил собеседника. – Меня, кстати, зовут Геннадий Степанович, хотя, признаться, меня давно никто не называл по имени-отчеству. Дожил, знаете ли, до времён, когда остаётся только имя, данное при рождении. – Он снова улыбнулся, на этот раз обнажая чёрную прореху рта, в котором болтались несколько одиноких жёлтых зубов. – Странная штука: рождаешься с одним лишь именем; пока живёшь, к нему успевает прилипнуть и фамилия, и отчество, и звания всякие. А под конец… всё снова отваливается, и ты остаёшься снова при своих. Ну, разве что добавят тебе «дед», намекая на скорое увольнение в запас.

Геннадий Степанович, или дед Гена, моргнул и снова подтянул губами воздух, словно всасывая в себя готовый прорвать дамбу поток слов.

– А вас как нарекли при рождении? – позволил он представиться Артёму.

– Тёмой. А потом превратился в Артемия Павловича.

– Артемий, – шамкая, важно повторил Геннадий Степанович. – Какое благородное имя! А знаете ли вы, что оно означает?

Артём покачал головой.

– Ну конечно же, сейчас никто не разбирается в том, что означает то или иное имя. Называют, как придётся, а потом удивляются, во что вырастает чадо. Но это не про вас. Вы как раз обладатель сильного имени. Артемий! Невредимый!