Иван Ланков – Красные камзолы II (страница 30)

В смысле — здесь что, солдаты сами для своего полка деньги зарабатывали? Серьезно? И полк без пороха годами жил?

— Как-то не вяжется, Александр Степанович. Сами же рассказывали, что полковник Макшеев за свою карьеру серьезно переживал. А ну как узнал бы кто?

— А ты думаешь — не знали? — дернул щекой Фомин, — думаешь, чего на той на мызе после смотра генерал взялся с твоего ружья палить? Просто из пьяной удали? Нет, братец. Генералы — они ничего просто так не делают. Он тогда хотел показать, что не годен наш Кексгольмский полк к тому чтобы его отдельно от дивизии зимовать ставили. Княжич да княжна Черкасские уже всех уговорили, один только генерал Хомяков держался. Вот он и решил последний свой довод привести, почему не годится наш полк жить во Пскове. А тут вдруг — выстрел. И княжна при том присутствовала, и охрана генеральская. Никак не переиграть.

— Да ну — продолжил сомневаться я — кто б в охрану генералов с незаряженным-то заступил? Это же…

— А помнишь, твой шестак тобольским драгунам навалял? А они, знаешь ли, рундом ходили. Обязаны были палить. Так почему же не палили? Пожалели пехоцких?

Я вдруг отчаянно покраснел. И про это знает. Откуда? Неужели кто-то из ребят стуканул? Впрочем — это же Фомин. Он всегда все знает, просто не всегда говорит. Вот мне очередной урок на будущее. Я тоже все знать должен. Пожалуй, не стоит совсем уж шпынять Федьку Синельникова. Надо бы как-нибудь так подставиться, чтобы он и у меня со стола что-нибудь спер. Оно полезно.

— А теперь — все, — продолжил Фомин — Каждый солдат встряхнулся, слух о нападении по всему полку прошел. Да ты и сам видишь. Если раньше караульные статуями прикидывались — то сейчас все как один по сторонам зыркают, словно пастух, прознавший про волчью стаю рядом со своими коровками. Больше такого не повторится, Жора. А Петровича ты прости. Мужик он толковый и пользы принесет немало. Опять же, уважает он тебя крепко.

— Да мне как-то без разницы, кого он там уважает и как, Александр Степанович — я упрямлюсь скорее по инерции, чем искренне — Ружье в карауле должно быть заряжено.

— Вот за это и уважает. Что о деле думаешь, а не о том, как ты в глазах других выглядишь.

— Выходит, если я его прощу и даже плетей не выпишу — уважать перестанет. Так, получается?

Фомин изогнул бровь и покачал в воздухе указательным пальцем.

— А вот на слове меня ловить не надо, Жора. Ты же понял, что я сказать хотел, верно?

— Точно так. Понял, Александр Степанович.

— Вот и славно. А за чай тебе большое наше спасибо. Заходи вечером к Мартину Карловичу. Посидим, почаевничаем.

Чай перед отъездом подарила княжна Черкасская. Она уехала ранним утром, а перед тем от нее приходил слуга, спрашивал меня в гостином дворе. Ребята сказали, что я вместе с нашим цирюльником Никанором Михайловичем врачую раненого солдата и что нас никак не можно от этого отвлекать.

Слуга ушел ни с чем, а вскоре явился и передал Ефиму для меня тяжелый цибик кяхтинского чая и письмо.

Цибик — это такая специальная тара для транспортировки чая. Коробка, выложенная изнутри вощеной бумагой, а снаружи плотно обшитая кожей. Недешевая такая упаковка, и труда в нее вложено ого-го сколько. Трудолюбивые кяхтинские торговцы смогли добиться полной герметичности коробки. Цибик не боится ни влаги, ни жары, ни стужи. И чаю туда напихано…По весу выходит как бы не полпуда. При здешних ценах на чай — царский подарок. Когда порутчик Нироннен увидел меня с этим цибиком — у него глаза на лоб полезли.

— У меня нет столько денег, Жора. Ты это… угости, сколько не жалко, а я потом у тебя по чуть-чуть выкупать буду, хорошо? — сказал он, ходя кругами вокруг водруженной на стол коробки.

— Зато у вас есть личные офицерские сани, Мартин Карлович. А мне где такую тяжесть таскать? Ну и, опять же… Мало ли, вдруг рота в чем нуждаться будет — вот нам с вами будет обменный фонд.

— Да здесь и настоящей цены на чай не знают. Глухомань! Нет уж. Опять же, когда этот цибик закончится — где другой брать? В Пруссию идем. А это, знаешь ли, от Сибири совсем в другую сторону. Там, в Пруссии, чаю и вовсе не найти.

А потом пожал мне руку. Искренне, с чувством.

— По вечерам как с делами управишься — заходи испить чашечку. И я тебе рад буду, и Фомин.

А я что? Я заходил. Сидели по вечерам на квартире у Нироннена, пили чай из китайских фарфоровых пиал и молчали каждый о своем.

И вот не знаю, то ли в мое время чай был другой, то ли еще что, но с ним голодуху Великого Поста было переносить заметно проще. Этот чай тонизирует и бодрит похлеще заварного кофе из будущего.

Или, может, дело в том, что я его здесь редко пью? Это там, в мое время, чай пьют каждый день, да по нескольку кружек. И даже не заварной, из чайника, а такой, пошленький, из бумажных порционных пакетиков. Дошло до того, что чай в одноразовых пакетиках заваривают даже президентам и королям на официальных приемах. Будто это и не чай вовсе, а какая-нибудь там вода.

Здесь же потребление значительно меньше — одна маленькая пиала, да еще и не каждый день. Крепкий, на чистейшей колодезной воде, настоянный как положено… Совершенно иначе воспринимается. Не будничный напиток, а настоящая роскошь, которой положено наслаждаться.

* * *

Как судили старшего из батраков, обвиненного в душегубстве — я не знаю. Что случилось с раненым разбойником — тоже не интересовался. Так, сорока на хвосте принесла слухи всякие…

Ну как — сорока? Федька Синельников, наш главный сплетник, журналист и бессменный ведущий вечернего выпуска ротных новостей.

— Там ведь этот, ну, которого господин капитан под суд отдал — он все конвойным рассказывал, что они не сами придумали на наших нападать. Говорит, к ним человек пришел, иноземец, посулил большие деньги, сказал что нужно сделать. Они таких денег раньше и не видали вообще. Ну вот. А скажи, что там в бараке-то было? Они и правда разбоем промышляли, батраки-то эти? Вы же там все осмотрели. Ну хоть ты скажи, Жора, что там было-то?

Он, Федька, так и не смог узнать подробностей. Хотя увивался с расспросами не только около меня. Уверен, он подходил к каждому участнику погрома в бараке. Вот так вот. А еще говорят, мол, что знают двое, то знает и свинья. Угу. Только не в нашем случае. Люди болтали о чем угодно, только не о событиях той ночи.

Думаю, что солдаты-то так или иначе все в курсе. Но они видели капитана в деле и приняли его. Теперь капитан Нелидов — свой. А, значит, его не выдадут. Ни бестолковому Синельникову, ни уж тем более каптернамусу Рожину или иному какому нестроевому.

Ну и от меня Федька подробностей не дождется. Все молчат — и я промолчу. Лучше вон, перескажу ему байку княжны Черкасской про призрак капитана Вулфа в руинах крепости Мариенбурга. Федька — он такой. Чтобы он отстал — ему нужно скормить хоть какую-нибудь историю.

А еще потихоньку-помаленьку стало пропадать кольцо отчуждения вокруг опального солдата Архипа. Когда он выходит на галерею покурить — стоит уже не один, как раньше, а в компании с другими солдатами. Да и в дневных караулах появляться стал, а не только в ночные смены, как это было во Пскове.

Разбирательство по нападению на караул и устроенный нами в ответ погром было чисто символическим. Капитан Нелидов подал в прибывшую полковую канцелярию составленную Ниронненом бумагу, полковник с ней ознакомился — и на этом все.

Ну разве что нашу роту выстроили на площади и писарь майора Небогатова зачитал нам указ Конференции о необходимости соблюдать строгую дисциплину. Причем, походу, писарь и сам не особо вникал в то, что читает. Ему сказано — прочитать всей роте, ну вот он стоит на морозе и старательно выговаривает слова по бумажке:

— …Строгая дисциплина конечно наблюдаема, за все исправно плачено, и обиженным скорое и справедливое удовольствие показано будет…

Если перевести с канцелярита на нормальный язык — это означает местных не задирать, не грабить, за фураж и постой платить честно, девок не сильничать и бесчинств не устраивать. А то накажут.

Вот, собственно, и все оргвыводы. Всего наказания — постоять пять минут в строю да послушать запинающийся голос писаря.

Ах, да. После похорон Никиты меня прямо на улице подозвал к себе капитан Нелидов. Окинул хмурым взглядом с ног до головы, поморщился и сказал, кивнув в сторону кладбища.

— Вот так вот оно бывает, капрал.

Стою, молчу. Господин офицер изволит говорить — мое дело маленькое. Всеподданейше внемлить и молчать.

— Чего молчишь? — рыкнул капитан.

Хм, похоже, я не угадал. Мое дело — всеподданейше согласиться с господином офицером.

— Так точно, господин капитан. Бывает. Служба.

И снова не угадал.

Капитан в один шаг придвинулся ко мне и ухватил рукой за ворот кафтана. В нос шибануло крепким перегаром.

— Ты меня не понял, капрал. Не ту ты себе мамзелю выбрал. Думаешь, получится так карьеру сделать? А вот шиш тебе без масла!

Молчу. Мне плевать, что ты там себе надумал, пьянь. Протрезвей сначала, тогда, может, и обсудим.

Капитан обнажил прокуренные желтые зубы в оскале:

— Она Лопухина, капрал. Понимаешь?

— Черкасская, ваше благородие! — не выдержал я.

Капитан потряс головой и по слогам повторил:

— Лопухина. Из рода Лопухиных. Через них тебе не добыть белый шарф. Через них только вот так — Нелидов мотнул головой в сторону кладбища — Кресты, капрал. Кресты.