Иван Ланков – Красные камзолы II (страница 29)

Толстый мужик усмехнулся, выпрямился и даже как-то немного подбоченился.

— Приехал узнать про меня побольше, малец. Вишь какая штука… Это место силы. Моей силы. Когда-то давно там воевал мой любимчик, мой первый баламут, моя гордость. В те годы Юнас — помнишь этого неудачника? — послал стабилизатора против моего баламута. И там, в Мариенбурге, они сошлись в поединке. Был большой взрыв, крепость обратилась в руины. Какая ирония судьбы! А его баламут, которого он ввел вместо своего погибшего стабилизатора — тоже погиб от взрыва. Два-ноль в нашу пользу, малец. Мой баламут поверг их стабилизатора, мой стабилизатор поверг их баламута. Чистая победа.

Я задумался.

— Как-то не звучит, старый. «Баламут» и «стабилизатор» — слова из разных словарей. В слове «стабилизатор» и слогов больше, и по стилю никак не выходит антонимом к «баламуту».

Толстый мужик заржал во весь голос.

— Вот теперь я тебя узнаю, малец! Гуманитарий! Как есть гуманитарий! Нет чтобы спросить — а что прочитал их баламут на месте моей силы? Как это делается? Что это вообще означает — место силы, баламут, стабилизатор? Спросил бы кто был до тебя, что творил, как умер. Ну или хотя бы посоветовался что делать с Лопухиной. Но нет! Тебе это неинтересно! Ты лучше будешь придираться к терминологии. Я ему не то слово выбрал, гляди-ка! Не звучит оно, ишь ты как! Здорово, малец. Изумительно, можно сказать!

— Станция Синево! — раздалось из динамиков и электричка начала сбавлять ход.

— Я все сказал, малец. Решай.

Глава 11

Никита умер через три дня. Старый лекарь тогда еще сказал:

— Обычно с такими ранами отходят уже в первую же ночь. А он вон сколько протянул. Я уж было подумал — случилось твое чудо, Георгий Иванович. Мнилось мне, что кризис миновал, что выкарабкается солдат. А оно вишь как… На все воля Божья!

Похоронили Никиту на городском кладбище, прибывший с пушкарской командой полковой священник прочитал заупокойную, водрузили на могилу деревянный крест работы Семена Петровича, помянули.

Ефим, глядя на мою смурную рожу, старался поддержать, искал нужные слова…

— Вот теперь ты начальный человек, крестник. Научись с этим жить. На все воля Божья.

И от всех такое — на все, мол, воля Божья. Эх, знали бы вы, чья это воля на самом деле… Тоскливо, братцы.

А им чего? Они здесь все фаталисты. Сказал — на все воля Божья — перекрестился, и все стало как раньше. Будто и не было никогда человека, а его место в строю занял солдат из десятой роты.

Хотя… Все-таки после той ночи что-то поменялось. Люди перестали относиться к караульной службе как к пустой формальности. И если еще неделю назад заступающие в караул в первую очередь пудрили парики, делали их белоснежными и нарядными, то теперь сначала проверяют мушкеты. А капралы и ундер-офицеры постоянно обходят рундом пары постовых и раз за разом заставляют солдат повторять статьи воинского артикула.

Днем порутчик Нироннен осмотрел тот барак для строителей, где мы устроили погром и обнаружил среди батраков двоих беглых солдат. Прибывший в город вместе со штабом полка секунд-майор Стродс тут же записал их в полк и зачислил в десятую роту, где на марше случились наибольшие санитарные потери. О том, чтобы вернуть этих солдат в Нарвский полк, откуда они бежали, никто даже и не подумал.

Вот так вот. Пройдя всего лишь сотню верст, полк уже недосчитался нескольких нижних чинов. И если у нас солдат погиб в бою, на боевом посту, во время схватки с бандитами, то в десятой и восьмой ротах людей свалила простуда. Троих — насмерть, еще где-то десяток оставили в придорожных деревнях на излечение.

Семен Петрович все это время носился по делам капральства как ужаленный. И подменял меня у постели Никиты, когда надо было на службу, и еду готовил на обе артели, и новичкам помогал усердно и вдумчиво, а не тяп-ляп как раньше… Выслуживался как мог, в общем.

— Жора, Христом Богом тебя молю, не посылай в нестроевые! — сказал он мне наутро после тех событий.

Так-то я подумывал не о том, чтобы в нестроевые списать, а о том, чтобы пропустить его через строй. Написать Нироннену все честь по чести, на бумаге да с подписью… Правда, тогда влетело бы не только ему. И ко мне были бы вопросы — где я шлялся, мол. И к Ефиму, как к начальнику караула, который людей инструктировал, проверял и расставлял.

У Семена Петровича мушкет был вообще не заряжен. Я когда осмотрел его — ахнул. Снаружи-то все красивое, начищенное, блестит. А винт, на котором полка двигается — заржавел напрочь. И ствол грязный, и затравочное отверстие ржой заросло. Такое ощущение, будто этот мушкет не то что не чистили, а будто с него и вовсе не стреляли много лет. Вот мне еще одна наука на будущее. То, что солдат старый и опытный, тридцать лет в строю — это совсем не значит, что его не надо проверять и инструктировать.

И вот стоит он передо мной, немолодой уже мужик, и виноватится как школьник перед учителем.

— Не отдавай, Жора! Я отслужу. В капральстве не только стрелки нужны, еще много всякого дела есть. И я делаю, Жора! Лучше всех в полку делаю, вот те крест! — и перекрестился. Смешно так, неуклюже, двумя пальцами. Будто старческий артрит не дает ему нормально пальцы в щепоть собрать.

Может, у него какая-то беда с большим пальцем правой руки? Травма какая или еще что. Так-то я не помню, чтобы Семен Петрович при мне из мушкета стрелял. Он ведь постоянно как наставник, всем все объясняет, поправляет, подсказывает. Когда самому-то стрелять? Хотя плотницким ножом работает нормально. Резьба по дереву-то у него ловко выходит, такие узоры по дереву создает — залюбуешься.

А еще за него вступился ундер-офицер Фомин. Отозвал меня в сторонку вскоре после того как мое капральство сменилось с очередного караула и тихо так, вполголоса начал:

— То, что ты солдат гоняешь — это правильно. Солдат службу знать должен, и капрал за то главный ответственный. Только вот как я посмотрю — ты после ночного происшествия самого виноватого ищешь.

— Не бывает происшествия без виноватых, Александр Степанович.

— Понятное дело что не бывает. А когда беда уже случилась — тогда виноватого найти совсем просто. Это ты верно заметил. Если есть беда — есть и виновный, куда ж без него!

— Ну ведь он и есть виновный. Халатность, пренебрежение к оружию и к обязанностям караульного. Сегодня такое спущу одному — назавтра всех пороть придется.

— Перед тем как судить — прими во внимание обстоятельства, Жора. Видишь ли… на его месте мог оказаться любой. Даже я, — сказал Фомин и пристально посмотрел мне в глаза, — Ты в полку второй год, не привык еще. А я тебе так скажу. Последний раз в карауле какое-либо происшествие случалось у нас… дай бог памяти… да уже десять лет тому минуло. И вот так получается, что год за годом, добрый десяток лет в караул заступали просто для красоты. Постоять истуканом, посверкать начищенными пуговицами и чтобы офицер мог мимохожей барышне похвастаться — вот, мол, мои орлы. А то, что караульный стрелять должен если вдруг… Да когда оно такое было, чтобы стрелять? Тем более что мы еще на своей земле, ни пруссаков, ни каких-нибудь башкир восставших даже близко нет.

— Но Степан же стрелял.

— Стрелял. И Алешка стрелял. И другие молодые, что вместе с тобой в полк пришли — все были к стрельбе готовы. А те, кто старше и опытней, кто в караулах годы жизни провел — у них уже все по накатанной колее идет. Вот потому все и случилось.

— Вы сейчас серьезно, Александр Степанович? С незаряженным ружьем да в караул — это не из ряда вон выходящее, а обыденное дело? По накатанной?

Фомин отвернулся.

— Порох да пуля — они, знаешь ли, денег стоят. Каждый раз патрон рвать, в караул заступая — это сколько ты в неделю их изведешь? А в месяц?

Пожимаю плечами.

— Так оно не мое. Казенное. Для того и отпущено, чтобы я не крохоборствовал, а делал что должно и что в артикуле записано. Не, если бы мне сказали, что вот, мол, с порохом беда, экономь… Ну так я бы тогда патрон на баталию сэкономил, а в караул ружье с натруски заряжал бы. Или вон, озадачил бы того же Семена Петровича, пусть бы смастерил пару берендеек специально для караульных. Простите, Александр Степанович, это не оправдание.

Фомин вздохнул и принялся чистить докуренную трубку.

— Сейчас у нас со снабжением все хорошо, спасибо нашему квартирмейстеру, Генриху Филипповичу. И прошлое лето хорошо было, а во Пскове перезимовали так вообще отлично. А еще год назад, когда мы на границе со свеями стояли… знаешь, сколько раз молодой рекрут стрелял?

Я прикидываю в уме.

— Ну, мы прошлым летом в тех деревнях на Двине по полста патрон отстреляли. Но это за все лето. Так, если грубо подсчитать — то по пять штук в неделю выходит. А в мирное время — ну, наверное, половину от того.

— Угу — хмыкнул Фомин — три выстрела на все обучение молодого рекрута. За год. И в позапрошлый год так же. И до того. Считай, пока реформа в пятьдесят пятом не началась, так случись что — мы не мушкетерами бы воевали, а словно пикинеры. Ученье все больше знаками происходило. Думаешь, почему полки отказываются на новый шуваловский устав переходить? Говорят, мол, не успеваем людей обучить! Да когда такое было чтобы начальных людей волновало, успеваем мы обучить или нет. Только вот если положения нового устава досконально исполнять — где на то денег взять? С тех работ, что солдаты летом делали денег полковнику приходило еле-еле амуничные расходы покрыть. Вот и выбирал полковник Максим Иванович — порох закупить или башмаки.