Иван Ладыгин – Варяг IV (страница 15)

— Если кто сунется, — сказал он тихо, — живым не уйдёт.

Я закрыл дверь, отсекая холод и голоса.

В предбаннике было жарко. Я скинул плащ — волчья шкура, спасшая мне жизнь, тяжело шлёпнулась на лавку, оставив на досках тёмное влажное пятно. Кровь на мехе уже застыла коркой, сваляла шерсть в некрасивые сосульки.

Потом стянул куртку.

Рукав присох к ране на плече. Пришлось рвать — ткань отошла с противным липким звуком, и боль полоснула по сознанию яркой вспышкой, заставив стиснуть зубы. Я посмотрел на плечо: глубокая резаная рана тянулась от ключицы до середины бицепса. Мясо слегка разошлось, кровь медленно сочилась, но не останавливалась.

Я разделся до пояса и осмотрел всё остальное.

Рёбра украшала роспись синяков — багровых, фиолетовых, с жёлтыми разводами по краям. Два из них на ощупь отдавали тупой болью при дыхании. Нога ниже колена была порезана не хуже плеча, будто кто-то пытался вспороть мне голень тупым ножом. Глубоко, но, кажется, жилы целы.

Я повернулся к стене, где на полке стояли мои припасы. Глиняный кувшин с самогоном — «огненной водой», как называли его викинги. Мешочек с сушёным мхом. Чистые льняные полосы для перевязки. Кривая игла из рыбьей кости и сухожилия для шитья.

Всё как я и заготавливал на непредвиденный случай… Вот он и настал.

Я откупорил кувшин — резкий запах ударил в нос… Эйвинд клялся, что такой напиток может свалить с ног самого Одина, но я делал его совсем для других целей.

— Ну, с богом, — прошептал я и плеснул себе на плечо.

Боль взорвалась под кожей, вышибла воздух из лёгких. Я закусил губу до крови, вцепился пальцами в край полки, чувствуя, как дерево врезается в ладонь. Перед глазами поплыли багровые круги. Хотелось орать на всю округу, но я только мычал сквозь зубы, давясь криком.

Пот заливал глаза, капал с подбородка на грудь, смешивался с кровью, стекающей по животу.

Минута. Две. Три.

Боль отступила, оставив после себя гулкую пустоту и дрожь в коленях.

Я перевёл дух, а затем плеснул на ногу.

Это было легче. Но всё равно дыхание перехватило, и на глазах выступили слёзы, которые я не стал вытирать.

Никого вокруг не было, так что я мог позволить себе минуту слабости.

Я взял иглу, вдел в неё сухожилие. Пальцы дрожали: штопать самого себя — это не то же самое, что других…

— Давай, Рюрик, — прорычал я себе. — Ты это умеешь. Ты это делал много раз.

Первый стежок — самый трудный. Игла входит в живую плоть, протыкает кожу, выходит наружу. Я тянул нить, чувствуя, как сухожилие скользит в пальцах, как стягиваются края раны, как внутри что-то ёкает и ноет.

Второй стежок.

Третий.

Я работал быстро, стараясь не думать, что шью собственную шкуру, как портной — прохудившийся кафтан. Десять стежков на плече. Четыре — на ноге. Кровь заливала всё, пальцы скользили, пришлось то и дело вытирать их о штаны.

Когда я закончил, в глазах потемнело от боли и усталости. Я прислонился спиной к тёплой стене, закрыл глаза и позволил себе очередную минуту слабости. Сердце колотилось где-то в горле, пытаясь вырваться наружу. В голове гудело, как в пустой раковине.

Но жить можно.

Я завернул раны в чистый лён, закрепил повязки. Потом нашарил кувшин и сделал большой глоток. Самогон обжёг горло, провалился в желудок горячим комком, разлился по телу обманчивым теплом.

В бане было хорошо: тишина, жар, запах берёзового веника и дыма. Никто не требует ответов. Никто не хочет моей смерти.

Я просидел так с минуту, собираясь с силами. Потом встал, налил в таз горячей воды из чана, что грелся на каменке, и принялся смывать с себя кровь.

Вода становилась бурой, потом красной, потом почти чёрной. Я тёрся жёсткой мочалкой из лыка, сдирая с себя чужую жизнь, пока кожа не порозовела, пока от убитых не остались только воспоминания и тупая боль в мышцах.

Я оделся в чистое. Льняная рубаха, шерстяные штаны, толстая шерстяная куртка, подбитая мехом сели, как влитые. Поверх накинул новый плащ. Старый остался лежать на лавке кровавым комом.

Я вышел из бани в метель.

Воздух ударил в лицо чистой и царапающей свежестью. Снег падал на разгорячённое лицо, таял на щеках, стекал за воротник ледяными каплями.

Это было приятно.

Эйвинд стоял там же, где я его оставил, — прислонившись плечом к косяку. При моём появлении он дёрнулся, вглядываясь в мое лицо.

— Выглядишь не очень…

— Зато живой.

Я похлопал себя по груди, показывая, что цел. Эйвинд кивнул, но в его глазах всё ещё горел тот холодный огонь, который не обещал моим врагам ничего хорошего.

— Сам себя заштопал?

— Сам.

Он хотел сказать что-то ещё, но только покачал головой. Он ненавидел себя за то, что пропустил всё веселье…

— Теперь домой? — спросил он.

— Пойдём. Только людей оставь здесь.

— Зачем?

— Затем, что Астрид спит. Я не хочу, чтобы её будила толпа вооружённых мужиков. Гор и Алрик пусть останутся у дверей. Остальные пусть рассредоточатся по периметру. И чтоб тихо! Как мышки.

Эйвинд кивнул, развернулся к хускарлам и принялся раздавать указания. А через несколько минут мы уже вошли в дом.

Я старался ступать бесшумно, хотя моя раненая нога то и дело подворачивалась. Я чувствовал себя неуклюжей и поломанной марионеткой. В большой горнице, где спала прислуга, кто-то всхрапнул во сне и затих.

Я повернул в свою «отдельную» комнату — она служила мне кабинетом и местом для совета. Затем опустился на скамью и вытянул больную ногу. Эйвинд сел напротив, положив локти на стол. Огонь лучины плясал в его глазах, делая их похожими на два раскалённых угля.

Он молчал, давая мне время собраться с мыслями.

За окнами выла метель. Где-то в той белой круговерти, в ледяной мгле, заметало следы и кровь на снегу. Заметало улики, которые могли привести нас к заказчику. Заметало надежду на скорую месть.

— Докладывай, — сказал я наконец.

Голос прозвучал хрипло, будто я не говорил несколько дней. Пришлось откашляться.

Эйвинд подался вперёд.

— Всё плохо, брат, — сказал он и сплюнул на пол, забыв о приличиях. — Люди Хравна нашли только догорающие тела. Кто-то добрался до них раньше. Обложил хворостом, облил смолой и поджёг. К тому времени, как наши пришли, там уже головешки догорали. Опознать ничего нельзя. Даже зубы оплавились.

— Один человек? — спросил я.

— Что?

— Ты сказал — «кто-то». Один человек это сделал или несколько?

Эйвинд задумался, наморщив лоб.

— По следам — один. На лыжах. Подошёл со стороны леса, обложил, поджёг и ушёл в сторону болот. Хравн послал за ним нескольких парней. Но погода…

Он кивнул на ставни, за которыми бесновалась метель.

— Играет против нас.

Я откинулся на спинку скамьи и закрыл глаза. В голове стучало — то ли от боли, то ли от усталости, то ли от выпитого самогона. Мысли ворочались медленно, как валуны на дне стремительной реки.

— Паршивая новость, брат, — сказал я, не открывая глаз. — Я бы хотел добраться до этих мерзавцев. Посмотреть им в глаза. Узнать, чьи руки тянутся к моему горлу.

— Мы найдём их, — жёстко сказал Эйвинд.

— Найдём. — согласился я. — Обязательно найдём. Но не сегодня. Сегодня нам нужно думать, что делать дальше.