Иван Ладыгин – Варяг IV (страница 13)
Но вот так просто уходить отсюда мне не хотелось. Тело взбрыкнуло, а адреналин ударил в виски…
Левой рукой я резко рванул плащ: волчья шкура взметнулась чёрным крылом, расправилась в воздухе, принимая удар. Тяжёлый мех, продубленная кожа — всё это сработало, как пасть самого Фенрира, разверзшаяся, чтобы проглотить смерть.
Нож вошёл в складки с глухим чавканьем, будто мясник всадил тяжелый тесак в тушу.
Я крутанулся на пятке, закручивая ткань вокруг лезвия, и дёрнул плащ на себя. Металл жалобно звякнул, кувыркнулся в воздухе и исчез в сугробе справа, подняв фонтанчик ледяной пыли, которая тут же осела мне на сапоги.
— Ублюдки! — выдохнул я с яростью…
Но для них это слово сработало как команда.
Они налетели одновременно, словно только и ждали этого мгновения, словно их руки были связаны одной незримой нитью, которую дёрнул невидимый кукловод.
Первый бил топором сверху вниз, целя в ключицу: тяжёлый удар, рассчитанный разрубить меня до самой грудины, развалить надвое, как полено. Я ушёл вправо, но нога предательски скользнула на примёрзшем, утрамбованном ветрами снегу — чёртова гололедица, вечный враг всякого, кто носит подошвы без шипов!
Топор скользнул по плечу, сдирая кожу и мех куртки, разрывая нитки, которыми я сам чинил этот рукав после прошлого похода. Я даже не почувствовал боли — только жар, обжигающий, как прикосновение раскалённого железа.
Второй, тот, что был помоложе, с жидкой бородёнкой и бешеными глазами, — бил сбоку, целя мне в поясницу, туда, где даже у самого защищённого воина остаётся уязвимое место. Я рванулся назад, падая в сугроб, и топор просвистел в волосах — я почувствовал, как холодное железо чиркнуло по макушке, срезав несколько прядей…
Один проклятый миллиметр — и мозги вытекли бы на снег, смешавшись с грязью.
Падение выбило из меня дух… Воздух вылетел из лёгких клубом пара, оставив после себя пустоту и жжение.
В тот же миг первый нападающий занес топор для решающего удара, метя мне прямо в лицо. Лезвие сверкнуло в лунном свете, и я понял, что не успеваю уклониться.
Я выбросил правую руку вверх, ловя его запястье. Ладонь скользнула по мокрому рукаву, но пальцы всё же сомкнулись на его запястье. Он дёрнулся, пытаясь вырваться, и в этот момент я со всей силы пнул его в колено. Сапог попал в чашечку — я почувствовал, как она хрустнула под подошвой. Он взвыл, пошатнулся, и его топор воткнулся рядом с моей головой, обдав лицо ледяной крошкой.
Второй уже заходил с другой стороны. Я видел его краем глаза — он бежал ко мне, занося топор для удара, целя в ноги, в живот, куда придётся. Я рванулся в сторону, перекатился по снегу, и его бродэкс с маху врубился в то место, где я только что лежал, взметнув фонтан снега и мёрзлой земли.
Его компаньон, несмотря на сломанное колено, не отставал. Он опёрся на рукоять оружия, выпрямился и снова пошёл на меня, волоча ногу. В его глазах горела такая ненависть, что первобытные инстинкты во мне запели на новый лад…
Я вскочил на одно колено и выхватил сакс. Нож был со мной всегда. Тридцать три сантиметра стали, закалённой по моему же способу, — мягкая сердцевина для упругости, твёрдая острая кромка. Идеальный баланс…
Молодой уже подбегал, размахивая топором. Я не стал ждать — метнулся ему навстречу, подныривая под замах, и ткнул саксом куда придётся. Лезвие вошло ему в бок, чуть выше пояса, скользнуло по рёбрам и провалилось внутрь. Я провернул нож и рванул в сторону, расширяя рану.
Он закричал, выронил топор и схватился за бок, из которого хлестала кровь, заливая штаны, снег и мои руки. Я выдернул сакс, и вместе с лезвием наружу вывалился тёплый, скользкий комок кишок. Они упали на снег, задымились на морозе, и мерзкий запах ударил в ноздри.
Парень смотрел на свои внутренности, вываливающиеся из живота, и глаза его становились пустыми, белыми, как у варёной рыбы. Он ещё стоял секунду — другую, а потом рухнул на колени, завалился на бок и затих, только ноги ещё подёргивались в предсмертной судороге.
Но другой мужик был уже рядом.
Он обрушил топор мне на голову, целя в темечко. Я едва успел отшатнуться — лезвие врезалось в плечо: боль вспыхнула ярким факелом, левую руку будто окатило кипятком, а потом она онемела и повисла плетью. Я зарычал от злобы и бешенства и дернулся в сторону.
Случайно поскользнулся, в очередной раз упал на спину, а лысый здоровенный ублюдок навалился сверху, пытаясь добить меня. Его топор застрял в моём плече, он дёргал его, пытаясь выдернуть, и это причиняло мне адскую боль. Я бил его саксом куда попало — в бок, в живот, в бедро. Лезвие входило легко, выходило, снова входило, застревало и путалось в его толстой шубе… Кровь брызгала мне в лицо, в глаза, попадала в рот, расцветая солёным горячим лепестком в глотке…
Он взревел, выпустил топор и схватил меня за горло. Пальцы сдавили кадык — я захрипел, задыхаясь. Перед глазами поплыли чёрные пятна. Я ткнул саксом ему в подмышку — раз, другой, третий. Гребаный мех блокировал часть ударов, поэтому они были не смертельны. И этот гад никак не отпускал меня. Тогда я ударил его в глаз.
Сакс вошёл мягко… Лезвие провалилось в глазницу, и оттуда хлынула тёмная кровь, смешанная с чем-то белым и желеобразным. Он закричал, отпустил мою шею и схватился за лицо. Я рванулся, пытаясь вырваться, но он был слишком тяжёл. Мы катались по снегу, по крови, по грязи, по кишкам его подельника. Я чувствовал, как подо мной хлюпает что-то мокрое и скользкое, как замерзающая кровь липнет к одежде.
Наконец мне удалось вывернуться. Я оказался сверху, прижал его коленом к земле, и свободной рукой нащупал камень.
Я обрушил булыжник ему на лицо.
Хрустнула скула.
Затем еще…
Лопнула губа, раскрошились зубы.
Затем еще и еще…
Нос провалился внутрь, а лицо превратилось в кровавое месиво.
Он дёргался подо мной, пытаясь закрыться, но я бил снова и снова, пока камень нестал скользким от крови, а его голова не превратилась в бесформенное месиво из мяса, костей и волос.
Я остановился, тяжело дыша. Рука дрожала. Я выжил, черт побери! Выжил, чтобы вернуться к Астрид и своему ребенку!
Ветер шумел в голых ветвях, а где-то далеко, у города, лаяли собаки, почуяв смерть.
Я отбросил камень в сторону, попытался встать и почувствовал резкую боль в левой ноге. Опустил взгляд. Штанина ниже колена была разодрана, а из длинного рваного пореза сочилась кровь, заливая сапог. И когда эти гады успели? В горячке боя не замечаешь таких вещей.
Я отполз в сторону, прислонился спиной к ближайшему ясеню и закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле, пытаясь выпрыгнуть наружу, разорвать грудь, улететь в ночное небо к равнодушным звёздам.
Вокруг смердело железом, дерьмом и выпущенными кишками. Меня выворачивало наизнанку. Сухие спазмы сотрясали тело, но желудок был уже пуст: наружу выходила только жёлтая, горькая слизь.
Кто мог знать, что я пойду к вёльве именно сегодня, именно в эту ночь, когда луна стоит в зените, а ветер дует с севера, принося запах льда и камня? Я сам не знал этого до того самого мгновения, как вышел из дома.
Значит, следили.
Значит, ждали не у хижины старухи, не у тропы, ведущей к её проклятому жилищу, а у моего дома, у дверей, за которыми спала Астрид с нашим нерождённым ребёнком. Видели, как я вышел, закутавшись в волчий плащ. Проследили через весь город, через ворота, через рощу, где деревья стоят голые, как скелеты, и каждый шаг слышен за версту. И устроили засаду здесь, на обратном пути, в самом тёмном месте, где тропа сужается, а ветви нависают над головой, закрывая луну.
Профессионально — ничего не скажешь!
Холодная волна страха пробежала по спине: что-то мерзкое и костлявое сжало сердце…
Астрид и мой ребёнок теперь были под угрозой…
Незнакомцы знали, где я живу. Знали, что я ушёл один. И если они такие умные, если у них хватило терпения ждать в лесу неизвестно сколько часов, они могли…
Я открыл глаза и рванулся вперёд, забыв о боли, и едва не упал — ногу прострелило острой невыносимой болью, напоминая о том, что я обычный человек из плоти и крови.
С трудом я заставил себя вернуться к трупам.
Обычные северяне, каких тысячи. Одинаковая одежда: грубые шерстяные штаны, куртки из некрашеного сукна, поверх — тяжелые меховые плащи из шкур. Никаких отличительных знаков. Никаких колец с печатками, никаких амулетов, по которым можно опознать род или хозяина. Ничего.
Я обыскал кошели на поясах, заглянул за голенища сапог. У старшего нашёл горсть серебряных монет, похожие на арабские дирхемы. Они были стёрты от долгого хождения. Такие были у каждого второго, кто хоть раз ходил на юг. У младшего вообще ничего не нашел, кроме куска сухой вяленой рыбы, заткнутой за пояс.
Человек шёл убивать меня и взял с собой перекусить. Эта деталь показалась мне такой чудовищной и нелепой, что меня едва не вывернуло снова.
Я сглотнул горькую, кислую слюну и забрал у старшего добротный топор — наверняка, краденый или трофейный, снятый с убитого в честном бою. Затем обыскал землю в поисках своего сакса и нашёл его в трёх шагах, под слоем снега.
Немного подумав, я решил забрать и топор младшего. Я очень надеялся, что кузнец опознает работу, может, кто-то из моих людей видел такое оружие раньше.
Постоял над телами с минуту, наблюдая, как мертвенные лучи касаются их кожи. Луна не выбирала, кого освещать — она проливала свой холодный свет на всех одинаково, без жалости и без презрения.