Иван Ладыгин – Варяг IV (страница 11)

Мы выпили. Мед обжег горло, согрел желудок, разлился теплой волной по телу. Эйвинд шумно выдохнул, вытер рот тыльной стороной ладони и тяжело опустился на лавку, будто этот тост забрал у него все силы.

— Ну вот, — сказал он, вдруг смутившись и отвернувшись к очагу. — Облагородил наше застолье. Теперь можно и поесть.

— Спасибо, Эйвинд, — тихо сказала Астрид. Глаза ее блестели ярче любой слезы. — Это был самый прекрасный тост, что я слышала.

— Да брось, — он отмахнулся, но по его шее пробежал румянец, видимый даже в тусклом свете. — Я еще лучше могу. Когда мед правильный, да настроение. А сегодня… настроение особенное.

Постепенно напряжение и торжественность первых мгновений растворились в тепле очага. Мы ели жирную, прожаренную оленину с душистым хлебом, пили мед и разговаривали обо всем и ни о чем.

Эйвинд рассказал похабную, но до безобразия смешную сагу о том, как Тор, переодевшись невестой, чуть не женился на великане Трюме, и как Локи выкрутился из той передряги. Астрид вспомнила старинную колыбельную своей матери и тихо ее напела.

Я смотрел на них и чувствовал, как по сердцу разливается доброе тепло. И это было прекрасное ощущение.

— Знаешь, Эйвинд, — сказал я, отламывая кусок твердого, соленого сыра. — Глядя на то, как ты сегодня тост держал, я подумал — неплохо бы тебе и самому семью завести да остепениться. Ты можешь осесть на своей земле. У тебя же есть тот надел у фьорда, что я тебе выделил после битвы с Торгниром. Место хорошее. Рыбное. Дом бы поставить да хозяйство наладить…

Эйвинд, только что собиравшийся отпить очередной глоток, фыркнул так, что мед потек у него по бороде.

— Что⁈ Мне? Да ты издеваешься, брат! Или мед уже в башку ударил?

— А что? — вступила Астрид, и ее глаза лукаво блеснули в свете огня. — Ты же мужчина хоть куда. Воин известный, с добычей не скупишься. Девушки на тингах на тебя заглядываются, я видела. У тебя есть и имя, и земля. Чего не хватает? Только хозяйки в доме.

— И сидеть там, как барсук в норе, сторожа свой сыр и капусту? — Эйвинд поморщился, будто откусил лимон. — Нет уж, благодарю покорно. Я человек вольный, как морской ветер. Мне бы костер походный, друзей по бокам да врага на горизонте — чтобы было ради чего клинок точить. А жена… — он махнул рукой, — жена, это же… ответственность. Это ты должен быть дома, а не в дракаре. Детей растить. Споры соседей судить. Кур доить… Я на такое не годен. У меня терпения не хватит.

— Годится любой, у кого сердце не из камня, — мягко, но настойчиво сказала Астрид. — И кому есть что защищать, кроме своей собственной спины.

— У меня сердце не из камня, — парировал Эйвинд, и в его голосе вдруг прозвучала неожиданная серьезность. — Оно в груди бьется. И бьется оно в такт веслам на воде, крику чаек и свисту ветра в снастях. А не скрипу колыбели или ворчанию жены. Нет уж, дорогие мои. Оставьте меня в покое с вашими семейными радостями. Я — одинокий волк. И мне так лучше.

Он отпил большую порцию меда, давая понять, что разговор закрыт. Но в его глазах мелькнула тень сомнения.

Мы не стали дальше настаивать. Время текло медленно и сладко, как сам мед на дне кувшина. Позже, когда чаши опустели, а огонь в очаге прогорел до багровых, мигающих углей, мы разошлись. Эйвинд, немного пошатываясь, отправился в свою каморку у конюшни, которую он облюбовал за тишину и близость к лошадям, мол там теплее и спокойнее.

Я же проводил Астрид в нашу горницу, помог ей снять тяжелое дорожное платье и расчесал ее длинные рыжие волосы гребешком из китовой кости. Она сидела на краю кровати, устало опустив плечи. В свете нескольких лучин ее кожа казалась перламутровой, а россыпь веснушек сверкала золотой пылью.

— В последние дни ты был чересчур заботлив. — прошептала она, когда я наконец лег рядом и притянул ее к себе, укрываясь общим меховым покрывалом.

— Да я просто испуган. — честно признался я, уткнувшись лицом в ее шею, вдыхая знакомый, успокаивающий запах. — Как мальчишка перед первым боем. Только хуже.

— Я тоже боюсь. — призналась она. — Это странный страх. Хороший. Как перед большой, неизведанной дорогой. Ты не знаешь, что в конце, но идти — страшно и радостно.

Ветер завывал за толстыми бревенчатыми стенами, поскрипывало дерево, тихо потрескивали угли в очаге — все эти звуки успокаивали и нагоняли сон…

Астрид заснула почти мгновенно, укрытая теплом, усталостью и моим телом.

А я лежал, смотрел в темноту под потолком и не находил себе покоя.

Мысли, сдержанные пиром и разговором, вырвались на волю и закружились в голове бешеным хороводом. Вскоре я стану отцом… В этом мире, где «завтра» не обещано никому. Где смерть — частый гость, а болезнь — темный неумолимый владыка. Что я смогу дать своему ребенку? Трон хрупок, богатство можно отнять, а безопасность не может гарантировать даже самый свирепыйконунг.

Я вдруг вспомнил свой старый, потерянный мир. Стерильные палаты, вакцины в шприцах, полки библиотек, переполненные мудростью веков. Там было свое безумие, но ребенок мог вырасти, даже не видя настоящей крови. Здесь же кровь была частью воздуха.

И мне предстояло строить для своих детей новый мир посреди этого старого, жестокого и прекрасного. Мысли о стройке вернулись тяжелой патокой. Они принесли с собой эхо слов Лейфа: «Недовольные уже сидят по хуторам и ворчат у очага… Многие считают тебя чужеземцем и выскочкой… А чего боятся, то ненавидят. И стараются уничтожить».

Мой ребенок еще не родился, не сделал первого вздоха, а уже был мишенью. Потому что он — мое продолжение. Мое слабое место. Моя любовь, выставленная напоказ перед всем миром.

Я не мог больше простолежать. Беспокойство гнало меня прочь из теплой постели. Осторожно, с привычной ловкостью воина, я высвободился из объятий жены, укрыл ее мехами до самого подбородка. Она вздохнула во сне, повернулась на бок, подтянув колени к груди. Луна, пробиваясь сквозь щели в ставне, упала серебристой полосой на ее щеку, высветив влажную полоску слезы, засохшей во сне.

Я быстро оделся и захватил с собой теплый плащ из волчьей шерсти. Затем вышел в сени.

Там, у дубовой двери, сидели мои верные хускарлы. Гор и Алрик мгновенно вскочили, когда увидели меня. Они всем видом показывали, какие они бравые ребята.

— Конунг! — выдохнул Гор. Его глаза были мутны от сна, но тело уже было готово к бою. — Что-то случилось?

— Ничего такого. — бросил я. — Просто не спится. Пойду пройдусь, освежу голову.

Парни переглянулись. Алрик покачал головой.

— Ночью, конунг? Мороз ведь лютый. Да и… неспокойно нынче. Позволь нам сопроводить тебя для порядка.

— Нет. — мой отказ прозвучал резче, чем я хотел. — Я пойду один.

— Но, конунг, — начал Гор, в его голосе сквозила неподдельная тревога. Они отвечали за мою жизнь. Это был их долг, их честь. А я своим пожеланием рушил все их представления о должном.

— Это приказ… — сказал я мягче. — Останьтесь здесь. Стерегите этот дом и Астрид. Это сейчас важнее. Поняли?

Они вытянулись по струнке, нехотя повинуясь железной дисциплине, которую я же в них и вбил. В их глазах читалась обида. Они чувствовали себя ненужными.

— Поняли, конунг. — глухо сказал Алрик.

Я вышел во двор, захлопнув за собой тяжелую дверь. Ночь впилась в меня морозными шершавыми пальцами. Воздух обжигал легкие, как крепкий хмельной напиток. Полная и безучастная луна висела на черном равнодушном небе, и её свет окутывал Буянборг, превращая бревенчатые дома и пустые заснеженные улицы в декорацию из инея и теней. Все выглядело нереальным и хрупким…

Я прошел через спящие улицы к главным воротам. Стражник, закутанный в меха, удивленно захлопал заиндевевшими ресницами.

— Открывай. Я ненадолго.

Скрипнули тяжелые железные засовы, массивные створки ворот с глухим стоном приоткрылись ровно настолько, чтобы я мог протиснуться. Я вышел за частокол, в белое безмолвное и бесконечное поле.

Ветер гудел в ушах низким, тоскливым басом, гнал по земле поземку, вздымая облака алмазной пыли. Я шел, не думая о направлении. Ноги сами несли меня по утоптанной, знакомой тропе, ведущей от ворот к старой роще на окраине поселения.

Я не верил в предсказания. Не верил в руны, говорящие голосом судьбы. Не верил в богов, плетущих нити человеческих жизней за ткацким станком. Я верил в причину и следствие. В силу знания. В упрямство воли.

Но сейчас я был готов ухватиться за любую соломинку. За любой знак, любой намек, который даст хоть крупицу уверенности в завтрашнем дне.

«Человек рационального мышления собирается обратиться к местной ведьме… — с горькой усмешкой подумал я. — Дожили, блин…»

Хижина вёльвы стояла на самой опушке, в стороне от других домов, как будто стыдясь соседства. Она была низкой, приземистой, почти вросшей в землю, крытой дерном и мхом, из-под которого торчали жерди. Из дыры в крыше поднимался тонкий неспешный столб дыма.

Перед крыльцом, под нависающим скатом крыши, горел костер. Он отгонял на два шага непроглядный мрак и лютый холод. И у этого костра, на обрубке старого дуба, сидела хозяйка.

Люди поговаривали, что она прожила уже сто зим. Говорили, она помнила первого конунга на Буяне. Никто не знал, как ее звали. Просто Вёльва. Хранительница древних знаний, что старше железа. Посредница между миром плоти и миром теней.

Она сидела, завернутая в бесчисленное множество лохмотьев, мехов и тканей, так что напоминала странный, мохнатый холм. Ее руки гладили огромного черного кота, растянувшегося у ее ног на куске овчины. Кот был невероятных размеров, с плечистым, как у рыси, телом. Его шерсть лоснилась в отблесках огня, переливаясь синими и багровыми отливами, а глаза — два круглых, немигающих янтарных угля — были неподвижно устремлены на меня еще до того, как я вышел из тьмы.