Иван Ладыгин – Сегун I (страница 32)

Староста развернулся и с деловитым возбуждением зашагал прочь. Я еще какое-то время стоял и смотрел ему вслед, чувствуя, как под сердцем зарождалось приятное тепло. Будучи сиротой, я всегда помогал детям… Тихо и без огласки. Я как никто другой знал, как важен праздник в жизни босого мальчишки со сбитыми кулаками… Или девчонки, которой некому сказать «Мама»… Даже если они потом будут ругаться матом и драться между собой в подворотнях… Даже если будут делить один бычок на троих… Маленькое доброе дело от сердца — это всегда путь к счастливой и порядочной альтернативе. И только взрослые могут эту альтернативу нарисовать. Или стереть… Кому какие взрослые попадутся…

— Социальный капитал: +5. — раздался в голове сухой голос системы. — Инициатива соответствует задачам протокола интеграции. Создание позитивных, эмоционально заряженных событий увеличивает лояльность общины на 18–22% и снижает вероятность внутренних конфликтов. Рекомендую продолжать в том же стратегическом ключе.

— Да пошла ты… — сказал я с улыбкой на лице и отправился домой — рисовать эскизы карпов и драконов, вспоминая контуры из детских книжек и японских гравюр.

Луна в ту ночь превратилась в мастера серебряных дел… Она плавно отливала мир в новый металл. Ночь робко завернулась в шлейф изысканных духов и теперь пахла, как изысканная кокетка на балу… Сладкий аромат забродившей сливы цеплялся за нос, а темнота под холмами лежала мягкой шёлковой тканью, на которой огонь звезд вышивал узоры из золота и киновари.

Долина преобразилась…

В самом сердце деревни, на широкой площадке у старого пруда, развели огромный ритуальный костёр. Пламя било высоко в небо, его длинные языки облизывали темноту и отбрасывали на воду призрачные тени.

К аромату ночи потихоньку присоединялись запахи праздника. Был тут и дымок от жареного на вертелах угря, пропитанного соевым соусом и мирином, и тяжёлый пар от огромных котлов с только что отваренным рисом для моти, и пряный согревающий аромат имбирного супа с тофу, и дымок от глиняных жаровен, где шипели и лопались каштаны. Дети, раскрасневшиеся от волнения и беготни, носились между ног взрослых, их смех звенел, как маленькие фарфоровые колокольчики — а значит, у меня всё получилось…

Сам я стоял в стороне и тихо наблюдал за этой идиллией. На мне было чистое тёмно-синее кимоно из грубого, но добротного хлопка — коллективный подарок женщин деревни за помощь с «летающими духами». Волосы, отросшие за месяцы до плеч, были аккуратно собраны в низкий тугой хвост, скреплённый простой деревянной шпилькой. За поясом висел только маленький изящный нож для еды. Трофейный меч остался дома, в темноте под балкой. Сегодня он был бы неуместен, как смех на похоронах…

Мои змеи — пять огромных, трёхметровых созданий из промасленной бумаги на ажурных каркасах из бамбука — уже парили в вышине. Их держали на длинных, туго натянутых верёвках самые крепкие и ловкие парни деревни: Кэйдзи и Таро, сыновья кузнеца, их лица были серьёзны и полны гордости; Тоё, сын рыбака, стоял на возвышении, ловя потоки ветра. Карпы извивались в ночных воздушных течениях, их раскрашенные чешуи — синие, как глубина, красные, как закат, золотые, как первый луч — мерцали в лунном свете, то вспыхивая, то угасая. Они были призрачными, невесомыми и прекрасными. Люди завороженно смотрели вверх, забыв на время о мисках с едой и кружках с сакэ. На их загрубевших лицах то и дело вспыхивали искренние улыбки.

Я вдыхал этот вечер полной грудью — и чувствовал то, чего не испытывал очень давно. Тёплый покой сопричастности к светлому и доброму… Оказывается, человеку для счастья не так много-то и нужно.

При этом я не сидел без дела… Согласно чёткому плану, который Нейра вывела у меня перед глазами полупрозрачным текстом, мне пришлось пообщаться почти со всеми ключевыми фигурами Танимуры. Я поздравил Харуо с тем, что его сын, тот самый парень с рваной раной, уже ходит без помощи и даже помогает по хозяйству. Обменялся парой скупых, но полных взаимного уважения слов с угрюмым Дзюро-лесником, который, на удивление, кивнул в сторону змеев и хрипло процедил: «Неплохо летают». Выпил небольшую чашку тёплого, сладковатого сакэ с Кэнсукэ и его женой, которая украдкой смахнула слезу, глядя на ликующих детей. Даже старая Митико, проходя мимо, одобрительно хлопнула меня по плечу и пробормотала: «Молодец, парень. Красиво».

[Социальные взаимодействия: интенсивные и позитивные. Уровень принятия в рамках данного микросоциума достиг отметки 75%. Рекомендация: поддерживать текущий темп. Избегать изоляции, но и не навязываться.]

Я мысленно отключил надоедливый голос через созерцательную медитацию и погрузился в атмосферу праздника. А когда я думал, что эта ночь уже попросту не может стать совершеннее, судьба удивила меня…

Краем глаза я уловил странное движение на площади… Словно часть ночи внезапно обрела форму и шагнула в круг света. Её кимоно, раскрашенное в индиго, сидело на ней так, будто выросло из её кожи… Каждая складка ложилась безупречно. Каждый шов был совершенен в своей незаметности. Волосы — чёрные, как только что растёртая тушь, — были убраны в обманчиво простую причёску, скреплённую одной шпилькой. Сама шпилька была из тёмного дерева, и на конце её сидела крошечная резная птичка, такая детальная, что, казалось, вот-вот вспорхнёт и улетит восвояси… За спиной у девушки мелькал длинный узкий футляр для лютни…

Она была невероятно красива… Овал лица дышал непорочной чистотой, как первый день зимы… Губы, будто слегка тронутые холодом, хранили оттенок спелой вишни. Брови — два тонких мазка тушью, поставленные рукой гения, прятали глаза… Большие, тёмные, чуть раскосые. В них скрывалась загадка древнего Сфинкса и спокойствие глубокого горного озера, в котором тонет небо. Она смотрела на праздник, на людей, на парящих в вышине бумажных карпов — и её взгляд был подобен взвешиванию. Так опытный художник глядит на пейзаж, который собирается запечатлеть — видя не только формы, но и душу, игру света и скрытую историю.

Она пропорхала несколько шагов вперёд, и толпа расступилась перед ней с глубоким почтением. Я увидел, как Кэнсукэ, заметив её, быстро, почти суетливо протёр руки об полы своего хаори и сделал низкий, почтительный поклон, какой делают господину. Она ответила лёгким, элегантным кивком, и её губы тронула едва заметная вежливая улыбка.

— Кто это? — тихо спросил я у стоявшего рядом Тоё, который замер с куском моти в руке, уставившись на неё, как кролик на удава.

Тот аж подпрыгнул, с трудом оторвав взгляд.

— А, это… Каэдэ. Её так зовут. Каэдэ-но химэ. Ну, не настоящая принцесса, конечно, — он смущённо потупился. — Но так её величают из уважения. Она канэута-моно. Сказительница. Ходит по деревням и весям, поёт старины да новости. Сэй, кажется. Так их называют…

— Сэй, — автоматически повторил я, вспоминая термин, который когда-то озвучила Нейра в одном из своих исторических брифингов. Женщина-сказитель, хранительница устной истории, живая газета и пропагандистский рупор в одном лице.

— Она редко сюда заходит… — продолжил Тоё, спрятав свой голос в карман шепота. — Раз в несколько лет. Отец говорил, что когда она пела прошлый раз, даже плакали самые суровые мужики, у которых слёз отродясь не видели. У неё… голос не от мира сего. И знает она всё. Про то, что творится в Киото, в замках, на больших дорогах… Всё.

В этот момент Каэдэ остановилась прямо под одним из парящих карпов, того, что был окрашен в синие и золотые тона. Подняла лицо к небу, и лунный свет, прорываясь сквозь бумажные крылья, упал на неё, озарив тонкие, изысканные черты, высветив бледную, почти фарфоровую кожу. Что-то в моей груди сжалось, как кулак, апотом распахнулось с такой силой, что я едва не потерял дыхание…

По меньшей мере это было странно… Я видел красивых женщин и в прошлой жизни — на экранах многометровых телевизоров, на светских раутах под хрустальными люстрами, в рекламе, доведшей идеал до стерильного глянца. Но это было нечто иное. Это была та самая точка равновесия, которую ищут мастера дзэн в пустом круге, а поэты — в последней строке хайку. Её поза, само молчание, её занимавшее, даже воздух вокруг — всё складывалось в завершённую, абсолютную форму. В живую мандалу. В картину, нарисованную на самой ткани реальности, и потому она дышала, переливалась и была совершенна в каждое отдельное мгновение. Как будто она была воплощением этой ночи, этого древнего праздника, этой мудрой жестокой и прекрасной Японии. Она была песней, которую ещё не спели. Но которую все очень хотели спеть…

Любовь с первого взгляда? Я всегда считал это литературной выдумкой, красивой метафорой для вожделения, усугублённого одиночеством и романтическими галлюцинациями. Химией, не более.

Но сейчас, глядя на неё, я понимал, что ошибался. Это было возможно. Потому что это было не только про внешность или химию. Это было про узнавание души. Как будто какая-то часть меня, спавшая, забытая или потерянная при переходе через бездну времени, вдруг увидела своё отражение в другом человеке. И в этом узнавании не было никакой логики. Никаких вопросов… Была только всесокрушающая уверенность, возникшая из ниоткуда: вот она. Тот самый человечек, кого я никогда не знал, но всю жизнь искал… Та, чье отсутствие я, оказывается, не чувствовал до этого мига…