Иван Ладыгин – Сегун I (страница 33)

[Физиологические показатели: резкий скачок адреналина, норадреналина и дофамина. Учащение сердцебиения на 40%. Расширение зрачков. Изменение паттерна дыхания. Совокупность данных соответствует состоянию интенсивного эмоционального и эстетического возбуждения, часто обозначаемому в литературе как «влюблённость с первого взгляда». В интерфейс внесена временная метка и отметка: 'Состояние: Сильное привлечение (субъект женского пола, идентифицирован как Каэдэ, сказительница). Влияние на когнитивные функции: выше нормы.]

— Мы тут не в симс играем! — мысленно огрызнулся я, чувствуя, как жар разливается по щекам. Но интерфейс в углу зрения лишь мигнул, мягко подсветив строку с моим участившимся пульсом…

Закончив созерцание воздушного змея, девушка медленно опустила голову и посмотрела прямо на меня. Наши глаза встретились через толпу, через мерцание огня, через десятки шагов, залитых лунным светом, и она снисходительно улыбнулась. Потом отвела взгляд, обратив его к Кэнсукэ, который уже спешил к ней, что-то говоря себе под нос.

Мое сердце ёкнуло, как струна, задетая пальцем.

В этот момент Кэнсукэ, проводив её к почётному месту у костра, поднял руки, призывая к тишине.

— Друзья! Соседи! Духи гор и рек снизошли к нашему огню! Луна-блюдце светит ярко, урожай собран, и мы живы! Пришло время не только есть, пить и веселиться! Пришло время слушать! Нам выпала великая честь — сегодня с нами Каэдэ, чей голос знают далеко за пределами нашей долины! Она принесла нам песни — старые, как эти горы, и новые, как утренняя роса! Давайте же попросим её!

Толпа одобрительно загудела с почтительным трепетом. Люди расселись на принесённых циновках, образовав широкий круг. Я остался стоять у своей ивы, не в силах оторвать глаз от центра этого круга.

Девушка изящно вспорхнула на небольшое возвышение, сняла со спины футляр и неторопливо открыла его. Оттуда она извлекла биву — лютню с длинным, изогнутым грифом и четырьмя толстыми «шёлковыми» струнами. Инструмент выглядел старым и дорогим; дерево корпуса было тёмным от времени, но в ее руках оно сверкало игривым солнечным зайчиком, готовым рассказать новую историю.

Каэдэ не спеша, с закрытыми глазами, настроила струны, пробежав по ним подушечками пальцев. Звук был тихим и чистым, похожим на падение капель в глубокий колодец — одиноким и полным ожидания. Потом она открыла глаза, обвела взглядом собравшихся, и её взгляд на мгновение снова задержался на мне…

А затем струна дрогнула, бива ожила, превратившись в послушное продолжение её пальцев — и песня полилась.

Конечно, о ее голосе ходили легенды, но ни одна не могла передать сути. Он был низким, бархатным и насыщенным, как старое вино, но когда она брала высокие ноты, в нём появлялась хрустальная ясность. Этот голос ткал пространство вокруг, нить за нитью, создавая из воздуха невидимый гобелен. Каждое слово было отчеканено с ювелирной точностью, каждый звук находил своё место в мелодии, которую её правая рука извлекала из струн, будто и не касалась их.

Каэдэ пела тихо, но эта тишь была слышна на краю света, у самого темного моря. Песня была старой, как камни в русле реки, — «Повесть о доме Тайра». О битвах, о славе, о предательстве и любви, что сильнее смерти.

Это было высокое искусство, граничащее с магией. В канонический текст девушка вплетала намёки, аллегории, которые висели в воздухе, как запах грозы. Имя давно забытого полководца звучало так, что невольно вспоминался железный Нобунага; описание придворного интригана отзывалось эхом сегодняшних шёпотов об интригах местных даймё. Она пела о прошлом, но все слышали в этом зеркало настоящего. Она держала толпу на ладони, и каждый замирал, боясь пропустить хоть слово.

[Анализ: субъект «Каэдэ» представляет собой уникальный информационный и социальный ресурс высшего порядка. Её репертуар, манера подачи, маршруты перемещения и уровень доступа к информации указывают на высокий интеллект, блестящее образование (вероятно, дочь обедневшего самурая-интеллектуала, бунси) и, с вероятностью 67%, связи с определёнными политическими кругами или кланами. Установление контакта может предоставить бесценный доступ к стратегической информации о настроениях в регионе, передвижениях войск, интригах кланов, слабых местах местных правителей. Рекомендую использовать возникшее эмоциональное притяжение для установления доверительных отношений и последующего вербовки или заключения союза.]

На этот раз я даже не стал спорить. Она была права. Каэдэ была не просто певицей — она была летописью, разведчиком, мастером мягкой силы. И её интерес ко мне… вряд ли был случайным.

Но в тот миг, под чарующие звуки её бивы, мне было плевать на стратегии и расчёты. Я хотел только слушать. Смотреть на её лицо, озарённое отблесками пламени и холодным светом луны. Мне чертовски нравилось чувствовать эту странную щемящую нежность, возникшую из ниоткуда.

Но в какой-то момент песня закончилась. Последняя нота повисла в воздухе, задрожала и растаяла, оставив после себя звонкую пустоту. Потом мужчины долго кланялись, сидя на циновках, а женщины вытирали слёзы краем рукава. Это было лучше любых аплодисментов…

Каэдэ ответила вежливым поклоном, положила биву обратно в футляр и сошла с возвышения. К ней тут же устремились влиятельные старики селения, но её взгляд уже искал кого-то в толпе. И снова нашёл меня…

Я сделал шаг вперёд из тени ивы, собираясь с духом, чтобы подойти. Хотя бы поздороваться. Или сказать… что? «Вы прекрасно пели»? Это звучало бы жалко и банально. Но я должен был что-то сказать. Должен был услышать её обычный голос…

Но судьба, как всегда, распорядилась иначе.

С западной стороны деревни, от главных ворот, донёсся громкий оклик часового. Потом послышался скрип и стук открывающихся тяжёлых створок.

На праздничную площадь, грубо нарушая завораживающую идиллию, въехала группа всадников.

Шестеро мужчин сидели в седлах с той небрежной уверенностью, которая даётся только тем, кто провёл в седле половину жизни. Их доспехи были в полном порядке, пластины чисты, а шнуровка крепка. На бёдрах висели катаны в простых, но качественных ножнах сая, за спинами у каждого располагались длинные луки юми в кожаных чехлах. Лица под простыми коническими дзингаса были скупы на эмоции, но во взглядах читалась привычная власть и лёгкая усталость от долгой дороги и постоянной бдительности.

Во главе ехал мужчина лет сорока, может, чуть больше. Его лицо было узким, с острым хищным носом и тонкими губами. Бороды он не носил. Ей он предпочитал аккуратные подстриженные усы.

Его взгляд сразу же обшарил площадь, задержавшись на костре с лёгким пренебрежением, на толпе — с привычной оценкой ресурса, на парящих змеях — с едва уловимой снисходительной усмешкой, и наконец — на мне. И зацепился. Намеренно. Как рыболовный крючок…

Кэнсукэ, побледнев, но сохраняя достоинство, поспешил навстречу, низко кланяясь.

— Добро пожаловать, уважаемые господа! Неожиданная, но великая честь для нашей скромной деревни! Присоединяйтесь к нашему празднику, отдохните с дороги, согрейтесь у нашего огня…

— Староста Кэнсукэ. — холодно сказал незнакомец. — Мы не за отдыхом. Мы из Центра. От имени Совета Старейшин Ига.

По толпе пронёсся сдержанный тревожный ропот, будто ветер прошелестел по сухой траве. «Совет Старейшин Ига» — это была реальная, земная власть в раздробленной, но гордой и независимой провинции. Не такой всесокрушающий, как железная хватка Оды Нобунаги с запада, но для этой глухой долины, для этой деревушки — почти небожители. Их слово было законом, а гнев — приговором.

— Чем можем служить, почтенные? — спросил Кэнсукэ, и в его голосе появилась лёгкая дрожь.

Всадник, не спеша, слез с коня, бросил поводья одному из своих людей. Он был невысок, но казался крупнее из-за широких плеч и прямой осанки.

— Ходят слухи, — начал он, медленно обводя взглядом замолкшую площадь. — По долинам. По горным тропам. От хижины к хижине. Говорят, что в Танимуре появился необычный защитник. Юнец с лицом нашей земли, но с глазами цвета зимнего неба, когда оно чистое и холодное, перед самым снегом. Говорят, он один, с посохом да ножом, обратил в бегство целую банду головорезов. Говорят, он убивает, как демон с гор, а лечит, как милосердный бодхисаттва. -глаза незнакомца упёрлись в меня и надавили… — Его уже прозвали Аои-Хохо-кэмури…Синеглазым Дымом-Призраком. Или просто Аои-мэ — Синие Глаза. Слухи разнятся.

Я продолжал держать его взгляд. Внутри всё похолодело и заострилось, как клинок, вынутый из ножен в морозную ночь. Настоящие игроки выходили на поле. Тень большой политики наконец-то дотянулась и до этой тихой долины.

— Он здесь, — тихо сказал Кэнсукэ, кивнув в мою сторону.

Все взгляды коснулись моего лица.

Всадник — его звали, как я позже узнал, Тадзима Масато — медленно, не спуская с меня глаз, подошёл ближе. Его люди остались с лошадьми, но их руки лежали на рукоятях мечей, просто так — на всякий случай.

— Так вот он какой… — сказал Тадзима, оглядывая меня с ног до головы, как коня на ярмарке. — Молод. Очень молод. И правда… глаза. Как два куска льда, выточенных в глубине гор. Ты и есть тот, кто в одиночку расправился с Кикка-ити?

— Не в одиночку… И да… Я защищал деревню, — ответил я просто без тени заискивания или вызова.