Иван Ладыгин – Бремя власти IV (страница 8)

Он был истощен после битвы за Москву, после дуэли с Луначарским, после нечеловеческого подвига. Но в нем горела ярость жизни. И страсть. Нежная и хищная одновременно.

Она пришла в его каюту тогда, выполняя приказ Рябоволова «охранять», а вышла… другой. Они не говорили много. Слова были лишними. Были прикосновения, срывающие пуговицы мундира и разрывающие шелк ее блузы. Были поцелуи, жгучие, как пламя Солнца. Было его тело — крепкое, покрытое новыми шрамами, но невероятно сильное, реагирующее на каждое ее движение. Были его руки — жесткие ладони воина, способные сломать хребет демону, но касавшиеся ее кожи с невероятной нежностью. Была их общая ярость и нежность, сплетенные в один неистовый вихрь, в котором растворялись страх, боль и усталость.

Она, Валерия Орловская, которую боялись демоны и уважали самые крутые охотники, потеряла контроль. Полностью. И не жалела об этом ни секунды.

«Никогда бы не подумала… — пронеслось у нее в голове, и пальцы бессознательно сжали серебряную пулю, висящую на груди, — Никогда бы не подумала, что найду мужчину, в которого смогу влюбиться…»

Эта мысль казалась ей почти крамольной. Она была солдатом. Воином. Ее стихией были лед, сталь, порох и ярость боя. Не будуары, не интриги, не томные взгляды. Она презирала слабость, а любовь… любовь казалась самой страшной слабостью. Уязвимостью. А он… он был силой. Абсолютной. Непредсказуемой. Пугающей. Императором. И тем непостижимым Соломоном, чья тень стояла за троном. И она любила его. Безумно. Безоглядно. Как сумасшедшая.

После той ночи, после уничтожения портала и Архидемона, их встречи стали редкими, как солнечные дни в питерской осени.

Государственные дела, чистка армии и Тайного Отдела, казнь Луначарского, назначение министров, тлеющий Кавказ — все это пожирало его время и силы.

Но каждая их встреча… Каждая была как глоток чистой воды после долгого перехода. Взрыв романтики посреди политического ада. Он умел быть галантным, как истинный придворный прошлых веков. Умел рассмешить ее неожиданной шуткой или ироничным замечанием о чопорности какого-нибудь министра.

Присылал диковинные цветы, пахнущие грозой и дальними странами, будто они были сорваны на краю Запределья.

Дарил книги по военной истории, которые они потом страстно обсуждали.

Прикасался к ее руке, когда ходил с ней по балюстраде Зимнего сада, и этот легкий жест заставлял сердце биться чаще, чем перед атакой Князя Бездны. В его глазах, когда он смотрел на нее, была та самая сила, та самая нежность и… уважение. Он видел в ней соратницу. Воина. Валерию Орловскую. И это было дороже всех драгоценностей мира.

Она понимала. Конечно, понимала. Страна лежала в руинах после мятежа и демонического нашествия. Москва недавно была наполовину разрушена. Казна истощена. Враги у границ теснили. А он тянул неподъемную ношу, пытаясь спасти Империю от коллапса. Его погруженность в дела была не пренебрежением, а необходимостью. Долгом. И она, как солдат, понимала долг лучше многих. Но… иногда, в тишине своих покоев, ей так хотелось, чтобы он просто был рядом. Не Император. Не Соломон. А просто мужчина. Ее мужчина. Чтобы положить голову ему на плечо и забыть о войнах, порталах и предателях. Хотя бы на час.

Она отказалась жить в Зимнем до помолвки. Сочла это неправильным. Слишком вызывающим. Слишком… поспешным. Хотя желание быть ближе к нему, дышать одним воздухом, видеться чаще, грызло ее изнутри. Но честь, ее собственная, не позволяла. Она не была придворной интриганкой, ловящей выгодную партию. Она была Орловской. И войдет во дворец только как законная невеста. Или не войдет никогда.

Валерия вздохнула, ее пальцы отпустили холодную серебряную пулю. В зеркале на нее смотрела красивая, но усталая женщина с платиновыми волосами, собранными в строгий пучок, и глазами, в которых смешались сталь и тень грусти. Императрица? Неужели это ее ждет? Она покачала головой, пытаясь отогнать сомнения. Она сражалась с демонами. Управляла кланом охотников. Выдержит и это. Ради него.

Но от этих мыслей ее отвлекли самым беспардонным образом. Дверь в будуар громко распахнулась, впуская поток света и… неугомонную энергию.

— Вот ты где, сокровище мое! Весь вечер сидишь в потемках, как сова на суку, и грустишь! — Родной голос зазвенел, как хрустальный колокольчик, полный тепла и легкого негодования.

Валерия обернулась. На пороге, залитая светом, стояла ее мать — Елизавета Орловская. Женщина, казалось, застывшая в элегантном расцвете сорока пяти лет. Стройная, ухоженная до кончиков ногтей, одетая в изысканное платье нежно-сиреневого цвета, которое идеально подчеркивало ее прекрасную фигуру и гладкость кожи. Лишь аккуратные морщинки у больших, выразительных карих глаз выдавали возраст. Она была разительной противоположностью своей дочери-«валькирии»: женственной, мягкой, излучающей спокойствие и уют, там где Валерия излучала сталь и лед.

— Мама, я не грущу, — попыталась отмахнуться Валерия, но ее слова звучали не очень убедительно.

Елизавета стремительно впорхнула в комнату, словно яркая бабочка. От нее пахло дорогими духами — фиалкой и сандалом.

— Не грустишь? А по мне, так прямо-таки увядаешь! — она подошла к дочери, взяла ее за подбородок и внимательно посмотрела в глаза. — А радоваться нужно, прелесть моя! Ты слышишь? Ра-до-вать-ся! Наконец-таки, слава всем святым, ты выходишь замуж! — Глаза Елизаветы блестели от искреннего восторга. — И не за абы кого, заметь! А за самого Императора Всероссийского! Ну, пусть даже за этого… — она слегка поморщила изящный носик, — алкоголика и дебошира!

— Мама! — Валерия вскочила, глаза ее вспыхнули. — Это ведь в прошлом! Я же тебе сто раз говорила, какой он на самом деле! Ты что, газет не читаешь⁈ — Она ткнула пальцем в сторону окна, за которым виднелись крыши Петербурга. — Он — герой! Настоящий! Он погасил восстание Луначарского! Он лично победил Архидемона в Питере! Он вытащил страну из пропасти!

Елизавета отмахнулась изящным жестом, будто смахивая невидимую пылинку.

— И что? Геройство геройством, славно, не спорю. Но это не отменяет его прежней любви к выпивке и сомнительным компаниям! — Она посмотрела на дочь с материнской строгостью. — Ты мне про его славные дела — брось! Главное, Валерия, — какой он мужчина? И как он будет к тебе относиться? Вот что важно! А прошлые слухи… — она покачала головой, и в ее глазах мелькнула тревога, — они не красят его, будь хоть три короны на его голове! Весь город знал о его попойках, о выходках! О том, как он чуть не зарезал какого-то графа во дворце! О том, как он на каком-то балу облился вином! Это же позор!

Валерия почувствовала, как жар разливается по щекам. Воспоминание об их первой встрече в Ордене, о той унизительной дуэли, когда он победил ее, пронзило сознание острой иглой.

«А ведь он меня однажды крепко поколотил… — пронеслось в ее голове. — Если бы мама знала о том случае… она бы тут же потребовала отменить помолвку и, возможно, попыталась застрелить его сама». Эта мысль казалась ей одновременно ужасной и смешной.

— Мама, он изменился! Кардинально! — настаивала Валерия, пытаясь заглушить внутренний голос. — Тот… шалопай умер. Родился новый человек. Сильный. Ответственный. И он ко мне… — она запнулась, подбирая слова, — он ко мне относится с уважением. С нежностью даже.

— С нежностью? — Елизавета подняла бровь. — Охотно верю, дорогая. Пока ты ему нужна. Пока ты юна и хороша собой. А что потом? Когда появятся фаворитки? Когда он вспомнит свои старые привычки? — Она вздохнула, и в ее глазах появилась неподдельная грусть.

— Ты за меня не рада⁈ — спросила Валерия, и в ее голосе впервые зазвучала обида. — Хочешь, чтобы я отменила помолвку⁈

Елизавета Орловская посмотрела на дочь долгим, пронзительным взглядом. Потом ее лицо смягчилось. Она подошла и обняла Валерию, прижав к себе. Девушка, привыкшая к твердости и сдержанности, на мгновение растерялась, потом нерешительно обняла мать в ответ. Шелк платья Елизаветы был мягким, а запах духов — успокаивающим.

— Конечно, рада, моя девочка! Конечно! — прошептала Елизавета, и Валерия почувствовала, как по ее щеке скатывается слеза. — Я счастлива! Безумно счастлива, что ты, наконец-таки, бросишь эти свои… опасные игры в охотницу и станешь женщиной! Настоящей женщиной! Женой! — Она отстранилась, держа дочь за плечи, и посмотрела ей в глаза. — Я все боялась… Боялась, что не дождусь этого дня. Что ты навсегда останешься в своих кожаных доспехах, с револьверами, среди этих… демонов и трущоб. — Ее голос дрогнул. — Поэтому, хоть он и пьяница, и дебошир в прошлом… хоть его репутация хуже грязи… — она махнула рукой, — Пусть! Пусть станет твоим мужем. Я не буду препятствовать. Вот настолько я отчаялась дождаться твоего замужества! — Она показала расстояние между большим и указательным пальцем, совсем маленькое.

Валерия рассмеялась сквозь навернувшиеся слезы. Смех получился нервным, но облегчающим.

— Мама! Он же Император, как бы! — попыталась она вставить логику в материнский порыв. — Ты говоришь, как будто он последний пьяница с Сенной площади!

Елизавета фыркнула, вытирая платочком слезу.

— Да хоть Папа Римский! Мне плевать на титулы, доченька! — заявила она с внезапной страстью. — Мне главное, чтобы мое сокровище никто не смел обижать! Чтобы он ценил тебя! Берег! Любил! Чтобы ты была счастлива! Вот что важно! А корона… корона — это тяжесть. И я молю Бога, чтобы ты выдержала ее. И чтобы он… — она кивнула в сторону Зимнего, — оправдал твое доверие. И мою… вынужденную снисходительность к его прошлым грехам.