Иван Ладыгин – Бремя власти IV (страница 10)

«Покой». Это слово прозвучало как приговор. Как замурованная дверь.

— Более того, — Анна сделала шаг вперед, ее голос приобрел оттенок почти проповеднической настойчивости, — я прошу вас подумать… глубоко подумать над ролью Церкви в нашем государстве. Это не просто вера, Государь. Это опора. Могущественная сила. Сила духа, способная объединить народ перед лицом любых угроз, внешних и… внутренних. Инквизиция — ее меч и щит. Не игнорируйте этот ресурс.

Я усмехнулся про себя. Вот оно. Истинная цель визита. Не кольцо. Не прощание. А послание. Или даже предупреждение… Я отчетливо представил уютный кабинет Патриарха, его холеные руки, сложенные на животе, и его настойчивые уговоры: «Уговори его, дитя мое. Напомни о нашей силе. О нашей необходимости. Он слушает тебя… или слушал. Используй прошлое». Анна была орудием. Точным и красивым. Знала ли она это? Скорее всего, да. И использовала шанс донести послание той силы, которой теперь служила.

Я вежливо склонил голову, без тени насмешки.

— Твое замечание… учтено, Анна Александровна. Я обдумаю роль Церкви. Как и все в этом хрупком мире, она требует взвешенного подхода. — Я выдержал паузу, глядя в ее холодные, спокойные глаза. — И позволь задать встречный вопрос. Смогу ли я, Император Всероссийский, в час величайшей нужды, рассчитывать на твою помощь? На помощь твоего Ордена? Не как бывшей невесты, а как Воительницы Света, стоящей на страже Империи от Скверны? Смогу ли я найти тебя за стенами инквизиторской крепости, если демоны постучатся в ворота Петербурга громче, чем сегодняшние гости в эти покои?

Анна замерла. Ее ледяное спокойствие дрогнуло. В глазах мелькнула тень растерянности. Она смотрела сквозь меня, в какую-то свою внутреннюю бездну, взвешивая клятвы, данные новому Ордену, и долг перед страной, которую она любила.

Минута тянулась вечно. Потом она медленно, очень медленно покачала головой.

— Нет, Ваше Величество, — прозвучало тихо, но невероятно четко. Без колебаний. Окончательно. — Моя клятва — служить Богу и Церкви. Их воле. Не воле Короны. Если Церковь сочтет нужным встать на вашу сторону… тогда да. Но не по вашему личному зову. Я… я больше не ваша Анна.

Жестко, но зато честно. Я кивнул, принимая ее ответ. В нем была своя горькая правда и своя страшная сила.

— Благодарю за честность, Анна Александровна. Пусть путь твой… да будет светел. Или, по крайней мере, победоносен над Тьмой.

Она ответила легким, едва заметным кивком, потом развернулась и пошла к двери, ее балахон не шелохнулся ни единой складкой. Дверь бесшумно закрылась за ней.

Она ушла. Навсегда. Оставив в покоях запах ладана, холодок отречения и маленькое, жгучее пятно боли где-то глубоко в моей душе.

Камердинер, словно проклятая тень, возник в дверях вместе с вернувшейся ордой швей и парикмахеров. Цирк возобновился.

И конец подготовки был подобен освобождению из изощренной пытки. Меня облачили в императорский мундир — тяжелый, расшитый золотом и драгоценными камнями, смердящий нафталином и грузом вековых традиций. На груди блестели ордена, которых я не заслуживал. На боку покоилась церемониальная шпага, бесполезный блик золота. Волосы, наконец, уложили в нечто приемлемое. Я был готов играть роль Жениха-Императора.

Николай, согласно нашему уговору, уже отбыл в свои покои — с томами Бердяева, Соловьева и Чаадаева под мышкой и обещанным бочонком старого крымского вина. Его ироничная физиономия, мелькнувшая в дверях перед уходом, выражала блаженное предвкушение покоя и винно-философского затворничества. Ему не нужно было это шоу. В отличие от меня.

Я вышел из покоев. Гвардейцы по стойке «смирно» вдоль галереи к Парадному Залу походили на позолоченные статуи трепета. Их ауры колыхались волнами почтительного страха и любопытства. Вести о моей «вспышке» в Царском Лесу и последовавших конфликтах обрели мифические черты. Для них я был не человеком, а олицетворением силы, близкой к божественной, и одновременно — источником смертельной опасности. Идеальный Император, по сути.

Двери в Главную Парадную Залу распахнулись передо мной с торжественным скрипом. Гул десятков голосов, смешанный с нежной музыкой камерного оркестра, ударил в лицо волной теплого, густого воздуха, пропитанного духами, дорогими винами и запахом человеческих амбиций. Люстры, в тысячи свечей, заливали все морем сияния, отражаясь в паркете, как в темной воде.

Почти все гости были в сборе. Море шелков, бархата, бриллиантов, мундиров, фраков, декольте и напудренных париков. Знать. Генералитет. Высшее духовенство. Дипломаты в экзотических нарядах. Аромат праздника и власти был почти осязаем.

— Его Императорское Величество Государь Император Николай III! — протрубил герольд.

Гул стих, как по мановению волшебной палочки. Сотни пар глаз устремились ко мне. Затем — волна поклонов, реверансов, почтительных кивков. Как колосья под ветром.

— Ваше Величество! — раздались радостные и фальшивые возгласы. — Здравствуйте, Государь! Поздравляем! Какая радость!

Я вошел в зал, заставив лицо сложиться в улыбку, достаточно теплую, чтобы быть приветливой, и достаточно холодную, чтобы оставаться недосягаемой. Я продемонстрировал обаяние хищника, который знает, что он — самый опасный зверь в этом лесу.

— Благодарю, благодарю, — кивал я направо и налево, позволяя рукам касаться протянутых в почтительном жесте перстов знатных дам, пожимать руки генералам и влиятельным князьям. — Рад видеть всех в добром здравии. Граф, ваша супруга просто сияет! Генерал, слышал о ваших успехах на Кавказе — впечатляет. Архиепископ, ваши молитвы, несомненно, даровали нам сегодняшний ясный день…

Я двигался сквозь толпу, как опытный фехтовальщик сквозь строй, — легко, избегая застревания, оставляя за собой шлейф лести, мимолетных комплиментов и ощущение причастности к особой милости Государя. Даже Рябоволов, стоявший в стороне у колонны удостоился моего внимания. Я подошел и протянул руку.

— Юрий Викторович. Рад видеть. Надеюсь, здоровье позволяет разделить нашу радость? — Мой взгляд скользнул по его протезу.

Рябоволов уловил игру. Его острые, синие глаза блеснули едва уловимым холодным огоньком. Он пожал мою руку крепко, по-мужски.

— Позволяет, Ваше Величество. Благодарю за участие. Здоровье — как у человека, которому есть ради чего жить и… наблюдать. — Его тонкая усмешка была понятна только нам двоим. Он наблюдал. Всегда. — Поздравляю с грядущим знаменательным событием. Госпожа Орловская — сильный… выбор.

— Сила притягивает силу, Юрий Викторович, — парировал я, удерживая его руку чуть дольше необходимого. — Как и преданность. Надеюсь, Тайный Отдел готов порадовать меня на следующей неделе столь же сильными отчетами, как и министры?

— Будет сделано, Государь, — кивнул он, освобождая руку. — Мы бдим.

Я отпустил его, кивнув, и продолжил путь. Поздравления лились рекой:

— Счастья Вашему Величеству! Какая прекрасная пара получится!

— Империя обретает достойную Императрицу!

Я улыбался, благодарил, мысленно отмечая, кто сказал искренне, кто — сквозь зубы, а кто — с плохо скрываемой завистью или страхом.

Карман жгло. Там лежал небольшой бархатный футляр. А в нем — новое кольцо. Не лоза с рубеллитом. Нечто иное. Суровое. Практичное. И прекрасное. Как сама Валерия. Я нервно теребил футляр сквозь ткань. Где она? Почему опаздывает? Мысли о возможных интригах лезли в голову, как надоедливые осы.

Мой взгляд, скользивший по залу, наткнулся на угол. Там, за столом, уставленным закусками и шампанским, сидела подозрительно мрачная троица.

Тяжелый, как скала, Патриарх презрительно кривил губы, наблюдая за праздником жизни. Его окладистая седая борода, богато расшитые золотом и самоцветами ризы, посох из черного дерева с огромным аметистом — все дышало властью и неприступностью. Но его обычно радушное лицо выражало крайнюю степень недовольства. Глаза старика блестели остро и недобро.

Рядом с ним восседал человек в строгом черном одеянии. Это был глава Ордена Святой Инквизиции. Родион Старицкий. Он обладал невзрачным обликом. Идеальный шпион, не иначе. Бескровные губы. Мертвый взгляд. Простые черты лица. Худой, как трость, но крепкий и жилистый. Он что-то быстро и горячо шептал Патриарху.

Но третий незнакомец заставил меня на мгновение замереть. Он был охотником. Его взгляд, острый и оценивающий, скользнул по залу и на мгновение встретился с моим. В его глазах не было ни страха, ни почтения. Он что-то тихо сказал Родиону, и тот кивнул, не прерывая беседу с Патриархом.

Заговор? Переговоры? Инквизиция вербует охотников в свои ряды? Или нечто большее? Что они замышляют под шумок моего бала? Мысли путались, цепляясь за усталость и боль. Я не успел проникнуть глубже…

Парадная дверь в конце зала распахнулась с новой силой. Герольд, стоявший рядом, набрал воздуха, чтобы возвестить еще кого-то, но замер, вперившись в порог. Музыка оркестра споткнулась на такте и смолкла. Гул толпы стих, сменившись вздохом восхищения и сотнями устремленных взглядов.

На пороге стояли две женщины. Мать Валерии, — вся в пышном розовом шелке и кружевах. Она сияла гордостью и легкой нервозностью, как ракета перед запуском. И… собственно ее дочь…

Весь мой внутренний монолог, все мысли о боли, об интригах, о Патриархе — все испарилось. Осталось только это видение. Она была… ослепительна. Не просто красива. Она была воплощением той самой силы и чистоты, о которой я не говорил даже самому себе.