Иван Кустовинов – Ужас Рокдейла. Парад мертвецов (страница 3)

В дверь постучали, и оттуда высунулась голова патрульного Джека.

– Эй, Питер, с тобой все в порядке? Я слышал какой-то грохот, а потом как будто бы кто-то…

– Убирайся отсюда прочь! – взревел Фальконе.

Голова в двери быстро исчезла.

Внезапное вторжение и мгновенно последовавшая за этим вспышка гнева помогли детективу немного прийти в себя. Своей огромной лапой он утер с лица обильно выступившие слезы и вытер их об полицейскую форму, после чего сделал несколько глубоких вдохов и только тогда полностью пришел в себя.

Он собирался уже приняться за разбор валявшихся на полу бумаг, когда ему в голову пришла мысль, что они втроем, он, его друг Дик и Джозеф, могли бы вполне стать приятелями, ведь всех их объединяло одно и то же – у каждого из них в автокатастрофе погиб кто-то из родных.

«Почему же ты, Раковски, никогда не говорил о своем горе? Кто, если не мы с Диком, смогли бы понять тебя? Тогда, быть может, ты перестал бы быть таким озлобленным мудаком!»

Внезапно Питер почувствовал к Джозефу огромную жалость, смешанную с какой-то долей то ли привязанности, то ли просто неких дружеских чувств, ведь, в конце концов, они действительно могли бы стать друзьями. К тому же он прекрасно понимал, что не будь у него самого такого близкого друга, как Дик, неизвестно еще, не стал бы он сам подобием Раковски. Что ж, теперь, после смерти Дика, у него для этого есть все шансы – подумал он следом и принялся разгребать завалы.

Почти сразу Фальконе своим наметанным детективным взглядом обратил внимание на некие счета, а если быть более точным, на банковские переводы, которых среди всего обилия бумаг было подавляющее большинство, и они его очень заинтересовали.

Он начал перебирать счета, и лицо его мгновенно изменилось, на глаза вновь навернулись слезы, когда он понял, в чем тут дело. Эти бумажки оказались не просто какими-то обычными регулярными платежами, а ежемесячными переводами почти всей своей заработной платы в различные благотворительные фонды, среди которых по размерам взносов наиболее выделялся фонд помощи людям, которые серьезно пострадали в автомобильных авариях.

– Твою же мать, Джозеф, что ты со мной делаешь! – воскликнул Питер, и слезы сами собой потекли ручьями по его и так уже достаточно раскрасневшемуся и опухшему лицу.

Утирая все никак не пересыхающий «Ниагарский водопад», лившийся из его глаз, Питер перебирал и перебирал нескончаемые пожертвования. Кроме регулярных отчислений со своей зарплаты, которые достигали иногда почти девяноста процентов от всей получки, непонятно, как Раковски умудрялся жить на оставшиеся после этого крохи: Питеру едва удавалось откладывать каждый месяц хотя бы процентов десять-пятнадцать, был еще большой взнос на триста пятьдесят тысяч. Как догадался детектив, эти деньги Джозеф внес, когда продал свою квартиру в Нью-Йорке.

– Матерь Божья! – воскликнул Питер, когда подсчитал в уме, что сумма всех взносов Джозефа за всю его жизнь составляла порядка полумиллиона долларов.

И так уже находясь в состоянии, близком к умопомрачению, изумленный детектив наткнулся на завещание Джозефа. Трясущимися руками Фальконе, роняя катящиеся слезы из глаз на бумагу, начал читать последнюю волю никому не известного благодетеля. Питер искренне надеялся, что у Раковски все же остались хоть какие-нибудь родственники, которые могли бы ухаживать за его могилой и с которыми он мог бы поделиться своими находками. Фальконе бы им рассказал, каким на самом деле был Джозеф Раковски, а был он человеком с огромным сердцем, в котором, к сожалению, была незаживающая рана, терзавшая его все эти годы и заставляющая отталкивать от себя всех окружающих.

Но, к глубокому разочарованию детектива, никаких близких у покойного судмедэксперта не оказалось. Все эти годы Джозеф был один на всем белом свете, и поэтому после своей смерти он велел все имеющиеся на его счетах средства, а также все вещи, имевшие хоть какую-нибудь ценность, пожертвовать на благотворительность. Раковски до конца следовал своему кредо, которое он избрал для себя, – кредо человека, решившего посвятить свою жизнь благому делу, работать и жить не для себя, а для других, нуждающихся в помощи людей. Да, пусть он был засранцем, ворчуном и, может быть, даже моральным уродом, но за всей этой маской скрывалась душа благородного человека, который просто забыл про себя и плюнул на свою жизнь, но при этом не перестал трудиться и усердно работать, и все только ради одного – помощи людям.

Теперь Питер понимал, почему Раковски так отчаянно цеплялся за работу и ни за что не хотел уходить на пенсию. Он хотел иметь возможность помогать как можно дольше, ведь никаких накоплений у него не было, а скудная пенсия едва ли позволяла бы ему продолжать заниматься благотворительностью и дальше. Воистину, Джозеф Раковски избрал для себя путь мученика.

Фальконе было стыдно, действительно очень стыдно, ведь он, как и все остальные на работе, не раз обзывал Джозефа поганым скрягой, живым воплощением Скруджа, который удавится за цент и будет до последнего занимать свою должность, и все только лишь ради того, чтобы успеть разбогатеть еще больше.

Мозг Фальконе переполнялся от избытка чувств, а волны самых разнообразных эмоций, от печали, грусти и стыда до изумления и восхищения этим человеком, накатывали на него все с большей и большей силой.

Не в состоянии больше сдерживать себя, Питер заорал во всю глотку, проклиная этот несчастный, несправедливый мир, в котором так много боли и страдания. На его безумный крик сразу же сбежалась целая куча полицейских, но он в ярости отправил их куда подальше, приказав убраться отсюда ко всем чертям. Никто не осмелился спорить с этим разъяренным великаном, и поэтому все быстро убрались прочь.

После этой вспышки гнева состояние Фальконе немного пришло в норму, он выпустил пар и вновь мог мыслить здраво. Именно тогда Питер решил для себя, что отныне и впредь будет навещать могилу Джозефа и заботиться о ней. А о своем случайном открытии он решил никому не рассказывать. Детектив решил, раз Джозеф сам никогда никому не рассказывал о своей благотворительной деятельности, значит, он желал сохранить это в тайне, и Фальконе будет уважать его решение.

Огромные ноги голубоглазого блондина шлепали по жидкому грязному месиву. Питер уже оставил все попытки искать сухие, чистые участки и теперь без разбора шел по настоящему болоту, в которое превращалось местное кладбище каждый раз, когда над городом шел дождь. Светлые джинсы Фальконе по самые ягодицы были забрызганы грязью, но, как ни странно, его это сейчас мало заботило. А ведь еще до всех этих печальных событий вспыльчивый итальянец в его душе устроил бы по этому поводу настоящий разнос. После смерти Дика он изменился. Нет, конечно, всю свою натуру он потерять не мог, на Питера все еще находили время от времени эти его знаменитые вспышки гнева, которые он всегда называл проявлением своих итальянских корней. Но все же он стал гораздо спокойнее, его уже намного меньше заботили все те многие вещи, которые еще несколько лет назад во всю будоражили его сознание и вызывали целую бурю эмоций.

Впереди показалась совершенно обычная могила, где стоял совершенно обычный памятник, на котором были вырезаны инициалы умершего и его годы жизни. Но перед взором Питера вместо этого предстала фигура улыбчивого темноволосого парня, сверкавшего своей белоснежной улыбкой. Питер наконец пересек кладбище-болото и пришел в гости к другу.

– Здравствуй, Дик, вот и я, – виноватым голосом произнес Питер.

Он стоял с опущенной головой возле могилы. Ветер и дождь медленно предательски пробирались в самые укромные уголки его тела, заставляя эти самые потаенные участки сжиматься и трястись от страха, покрываясь при этом тысячами мелких набухших точек. Но Питер не обращал внимания на все мольбы и взывания о помощи этих бедных, чересчур чувствительных органов, потому что все его мысли сейчас были заняты другим. Он ощущал себя самым последним ублюдком, бросившим беднягу Дика одного прозябать на этом сыром, грязном, унылом кладбище. Как он мог не навещать друга целых два месяца?! И все потому, что ему впервые за эти три с лишним года было хорошо, он был с Долорес, с прекрасной, милой, обаятельной Долорес. Черт возьми! Он что, даже и теперь на могиле друга будет думать о ней?! Нет уж! Хватит! У Питера в голове всплыла еще одна причина, почему он должен как можно скорее попытаться закончить эти отношения. «Не попытаться, а сделать!» – скомандовал он себе следом.

Питер оторвался от своих мыслей и заставил себя поднять голову и взглянуть на могилу друга. В его голове мгновенно всплыл образ лица, которое излучало добро и благожелательность. На нем не было ни следа осуждения и ни малейшего намека на укор.

– Ты всегда был лучше меня, Дик, даже сейчас не злишься, хоть я и бросил тебя тут одного, а сам в это время бегал за девчонкой. Но ты не поверишь, приятель, впервые я бегал столько времени именно за одной, да-да, поверь, за одной единственной юбкой, а не за многими, как обычно бывало.

Фальконе показалось, что на воображаемом им лице Дика промелькнуло что-то вроде одобрения.

– Ага, вот почему ты на меня не злишься! Ты, видимо, даже доволен, что у меня наконец-то появилась та самая единственная и неповторимая. Как я мог забыть, ты же у нас самый главный однолюб в городе, который даже после развода сохранял верность своей избраннице. Но спешу тебя огорчить. Пока я к тебе сюда шел, я как раз-таки решил, что мне пора завязывать с этой ерундой. Торжественно объявляю: я решил порвать с Долорес!