Иван Крузенштерн – 9 граммов свинца (страница 3)

Дневник следователя Марка Шестаковича

17.01.1962

Сим днём меня рано подняли, мне снилась Агата и Пашка. Завтрак был сухим, подали лишь бутерброд с сыром и яблоко. Наливать питья пришлось самому себе. Озеро Байкал снабжает нас водой уже много лет, и вроде, всё хорошо, каждый день проходит, как обычно, но пугает только то, что ресурс в виде такого озера может скоро истощится. Ведь не только Омская Чёрная Лига расходует воду, но и соседние государства. И, с учётом последних политический событий, почему-то меня пугает мысль о том, что государства, через которые нам привозят байкальскую воду, могут просто перестать это делать и всё, Омск без воды. Иртыш загрязнён так, что там уже рыбы не плавают, хотя, можно попробовать фильтровать воду, но даже так, она будет пригодна, максимум, для воды, которой моются. А немецкие Люфтваффе продолжают нас бомбить, сволочи, не остановятся.

Ладно, что-то я увлёкся совсем, возможно, прочтение этих фрагментов будет мучительным для читателя, поэтому, лучше я перейду к описанию сегодняшнего дня. Пробудили меня рано утром не зря, Язов срочно вызывал к себе. Обычно, он заранее сообщает о каких-то мелких происшествиях и даже разрешает их выполнять заочно у себя дома, но сейчас, ко мне пришла политическая полиция Чёрной лиги, чтобы уведомить меня о срочном вызове в кабинет Язова. Меня это испугало отчасти, подумал, не натворил ли чего, а то тут сами чекисты явились ко мне с предписанием. Но, я человек, служащий России и товарищу Карбышеву, дай Бог ему здоровья, в последнее время он чувствовал себя не очень хорошо, но врачи говорят, что, скорее всего, всё обойдётся.

После завтрака я оделся в свой мундир, покрытый наградами за храбость во время Великой Отечественной Войны. Когда я смотрю на эти награды, сразу хочется их снять от чувства горечи за то ужасное поражение под Москвой. Хочется смыть эту частичку позора России, но, устав велит являться при всех наградах, что тут можно сделать.

Январский дождь не мог не радовать, наконец, закончился постоянный снегопад хоть на время. Я вышел на улицу со своим зонтом. Таким дождём, который полил, нельзя даже дышать, не то, что прикасаться, это очень вредно, но не смертельно. Руководствуясь данными соображениями, я направился к министерству полиции «Чёрной лиги» без особой защиты от окружающей среды. Но что же я это рассказываю… ясно-понятно, что читатель знает про ядерные бомбардировки Сибири во время Западнорусской войны. Но… эта рукопись создаётся, как поток моих мыслей. Какой из этого важный документ? В общем, неважно.

По дороге я встретил своего товарища, сорокадвухлетнего генерала Лазаренко, у нас с ним завязался разговор. Оказалось, что он тоже направлялся в «Центр», и ему тоже ничего не объяснили. Сказали, мол, дело серьёзное, государственной важности и так далее. То-то и оно, что это напоминало тридцатые годы, когда людей просто так увозили, под предлогом какого-то специального задания, а потом их больше никто не видел.

Александр скептически высказывался об этом деле, он, как приближенный Карбышева, был одержим идеей «Великого суда» над фашистскими оккупантами и русскими, которые осмелились взять в руки знамя со свастикой, а не какими-то локальными проблемами «Чёрной лиги». Он постоянно повторял фразу «Ждём, что Михалыч скажет», имея ввиду Дмитрия Михайловича Карбышева.

Каждый наш шаг отозвался на плитке, испытывая пределы штиля, который, казалось, обнял город. Словно сама атмосфера забывала, как звучит смех, как звучит мотор автомобилей – не осталось здесь ничего, что радовало бы душу. Сколько я помнил себя, всегда представлял Омск, как центр яркой жизни, где улицы наполнялись гомоном людей, спешащих по своим делам. Но сегодня это был лишь печальный призрак. Вокруг нас шли люди, их глаза были наполовину закрыты, на лицах не было радости – лишь усталость, страх и горечь. Некоторые держали в руках потертых портфелей или старых сумок, как будто эти вещи могли защитить их от происходящего, которое напоминало сцены из кошмара. Генерал Лазаренко, несмотря на седину, от горя, в волосах и следы усталости на лице, испытывал странное спокойствие. Он смотрел на улицы, как будто искал признаки поддержки или надежды, которые, как оказалось, были редки в эту непростую пору. Его форма, несмотря на утрату былого величия, оставалась гордой, но даже она не могла скрыть тех ран, которые оставила война. Он время от времени поправлял пиджак, выпуская из-под него тугие складки, и, видно было, что он пытается сохранить достоинство среди развалин. Шли мы молча, закончив обсуждение на Карбышеве. Какой же он всё-таки мужественный и великий солдат, офицер, генерал, руководитель.

Омск, к сожалению, ничем не напоминал тот город, где я вырос. Обгоревшие дома, разбитые окна, покрытые пылью рабочие площади – только эта реальность окружала меня теперь. Люди спешили на работу, но это был не тот ритм, который когда-то придавал движению жизнь. Они двигались словно зомби, лишь бы сохранить видимость существования в этой пустоте. Каждый из них, казалось, нес в себе бремя, которое не успело раствориться в воздухе, а летело рядом, словно тень.

Лазаренко вдруг остановился у одного из разрушенных зданий. Это был старый дворец культуры, который когда-то встречал радостные голоса детей и юности. Теперь он был покрыт пеплом и рисунками, утверждающими о времени, которое сломано. Я заметил, как генерал прижал к себе рукоять дубинки, словно искал утешение в нём. «Не потерять бы себя среди этого хаоса», – подумал я. Мы продолжили движение, и наш путь пересекался с людьми, которые сидели на земле, прикрывая лица руками. Их глаза не видели света, они были закрыты пустотой. Я почувствовал, как в глотке застряла тоска – их отчаянные взгляды и невыносимая боль бились о моё сердце. Одинокие женщины с детьми в обнимку проходили мимо.

И вот, мы подошли к месту назначения. Здание Центра полиции, окутанное дымкой недавних событий, впитывало в себя атмосферу страха и отчуждения. Тусклый свет пробивался сквозь разбитые окна, и он словно выжигал остатки надежды на лице каждого, кто мимо проходил. Генерал, тяжело вздохнув, толкнул дверь. Она скрипнула, открывая путь в свой мрачный предел. Когда мы вошли, сухой воздух и резкий запах дезинфекции ударили в нос. Уголки глаз схватили образы оперативников, сидящих за столами с усталыми лицами, они читали газеты или смотрели в пустоту – пауза в рутинных делах символизировала опустошение. В каждом движении чувствовалось, что служба закона сама стала жертвой той жестокой реальности, с которой ей приходилось сталкиваться. Некоторые из них были в форме, их медали блестели под тусклым освещением, но отражение на металле не содержало былого блеска – только тень утраченной гордости.

Александр уверенно пробрался к стойке. В темном уголке сидел дежурный сержант, с усталым взглядом. «Мы здесь по приказу», – произнес генерал с хрипотой, что-то написав в своём блокноте. Вероятно, тоже вёл свой личный дневник, как и я, только сразу с места событий. Сержант неодобрительно покачал головой, и его взгляд задержался на Лазаренко. «Они вас ждут», – произнес он, вставая с места и показывая рукой на дверь, ведущую в здание. Мы последовали за ним через запутанный коридор, стены которого были украшены выцветшими фотографиями прошлых лет. На этих снимках стояли улыбающиеся солдаты с медалями на груди, выглядывающие из-за стеклянных рамок. Казалось, что они были из другой эпохи – эпохи, где спокойствие и порядок еще имели значение. Наконец, мы подошли к массивной двери, откуда доносились тихие голоса. Сержант постучал, но прежде чем дождаться ответа, открыл дверь. Внутри находились три человека. Один мужчина в форме капитана, имени которого я не знал, его утомлённое лицо выдавало напряжение. А остальных двух я знал, это были Язов и Сахаровский. В комнате царила атмосфера ожидания, и, усевшись за круглый стол, мы почувствовали, как остальное пространство будто сжалось вокруг нас. Сержант, сопровождавший нас, подравнявшись, отдал честь всем присутствующим и покинул помещение.

– Спасибо, что пришли. – сказал Язов, указывая на два стула перед собой.

– Нам нужно обсудить серьезное дело… прошу прощения за сию неизвестность, которую пришлось испытать вам, однако, это не тот разговор, который мы можем вести при других обстоятельствах. – продолжал он.

Я взглянул на Язова, потом на Лазаренко, и Александр кивнул, как будто мы оба понимали, что сейчас начнется нечто важное, что может изменить не только наш сегодняшний день, но и весь наш дальнейший путь в этом городе, заросшем забвением.

Перед тем, как сесть, я протянул руку Александру Михайловичу Сахаровскому и спросил, как поживают его дети – Валерка и Игорёк. Игорёк восстановился от пневмонии буквально неделю назад, как бы ещё Валерка не подхватил эту кошмарную болезнь. Сахаровский пожал мне руку и сказал, что состояние Игоря улучшается, поэтому, всё, наверное, обойдётся. Хороший мужик Александр Михайлович. Пережил блокаду Ленинграда, попал в плен после его сдачи и был передан Чёрной лиге вместе с Язовым. И ничего, живёт как-то. Двое сыновей у него теперь. Есть, хотя бы, ради кого жить.