Иван Крузенштерн – 9 граммов свинца (страница 15)

Жуков усмехнулся. Кажется, что они уже забыли…

– Человек, который решил, что собственная шкура важнее победы. Этот человек сбежал из Москвы, когда немцы были в четырнадцати километрах от столицы… – ответил Жуков.

Лейтенант почти ничего не понял, но кивнул, ради приличия.

Архангельск больше не был похож на тот, что был до войн. Город стоял, как замерзший труп, обернутый в пепельно-серые сумерки полярной ночи. Деревянные дома, некогда яркие, теперь почернели от времени и копоти, их стены покрылись инеем, словно сединой старика. Узкие улочки, заваленные обломками кирпича и ржавой арматурой, вели к порту, где остовы кораблей торчали изо льда, как сломанные ребра. Ветер гулял между разбитыми фасадами, завывая в пустых окнах, где когда-то горел свет. На центральной площади, где раньше висел портрет Ленина, теперь зияла дыра – снаряд, выпущенный немецкой артиллерией еще в сорок втором, так и не залатали. Лишь кое-где, в подворотнях и подвалах, теплилась жизнь: тусклые огоньки керосиновых ламп, редкие голоса, шепот замерзших людей, которые все еще цеплялись за слово "товарищ", как за последнюю нитку, связывающую их с погибшей страной. В штабе Западнорусского Революционного фронта, бывшем здании обкома, воздух был густ от табачного дыма и запаха пота. Стены, облезлые от сырости, были испещрены картами, на которых красные флажки медленно отползали к северу. Офицеры в потрепанных шинелях, с лицами, изъеденными усталостью, спорили шепотом, боясь, что за дверью стоит чекист. Жуков, сидя за столом, покрытым царапинами и пятнами от чернил, сжимал в руке последнюю сводку: еще один отряд дезертировал, еще одна деревня сдалась немцам без боя.

На окраинах, где город переходил в тундру, ютились беженцы – те, кто бежал от немцев, от голода, от своих же. Они строили бараки из того, что находили: обломки досок, ржавые листы железа, тряпье. Дети, с прозрачной от недоедания кожей, копались в мусоре в поисках чего-то съедобного. Старики, помнившие времена до войны, сидели у костров и молча смотрели на пламя, будто в нем можно было разглядеть прошлое. А над всем этим, как проклятие, висел лозунг, написанный на стене полуразрушенного клуба: "Наше дело правое. Враг будет разбит." Но никто уже не верил в победу. Они просто ждали – либо чуда, либо конца света.

Первой стадией переформирования правительства должны были стать выборы в Верховный Совет Западнорусского Революционного Фронта, но они стали кровавой бойней. Зал заседаний, еще недавно украшенный потрепанными красными знаменами, превратился в поле боя. Сначала были слова:

– Предатели! – кричали «Жуковцы», сжимая кулаки.

– Мясники! – орали «Тухачевцы», швыряя на пол портреты Георгия Константиновича.

Потом кто-то пустил в ход стул – дерево треснуло, как выстрел. И всё – понеслось. Костяки стульев, чернильницы, куски штукатурки – всё летело в противников.

– За Сталина! – рявкнул седой полковник-жуковец, разбивая бутылку о голову оппонента.

– За разум! – захрипел молодой капитан-тухачинец, вонзая перочинный нож в бедро нападавшего.

Кто-то выхватил наган – грохот выстрела на секунду оглушил зал, но это лишь подлило масла в огонь. Те, кто еще минуту назад были товарищами, теперь душили друг друга голыми руками, били головой об пол, вырывали зубами куски мяса. Кровь брызгала на портреты Ленина, на резолюции, на партбилеты, валяющиеся в грязи.

Только когда из-под пола полезли чекисты – черные шинели, автоматы, молчаливые удары прикладов – драка прекратилась.

– Разойтись, сволочи! – хрипло скомандовал начальник НКГБ, стреляя в потолок.

Но было поздно. На паркете, среди осколков мебели и клочьев волос, лежали трупы. Двести? Сто? Неважно.

– Контрреволюционная провокация, – бормотал кто-то. Но все знали – это был конец. Не Фронта – веры в него.

Вскоре, начались аресты и допросы зачинщиков драки в Совете. Допрашивали Жуков и Тухачевский, вдвоём, что было удивительно для «драчунов». Кабинет Жукова был затянут сизым дымом махорки. На столе – два пистолета, аккуратно разложенные перед арестованными.

– Вы думаете, мы с ним враги? – спросил Жуков, медленно обводя взглядом избитых «Жуковцев» и «Тухачевцев», привязанных одной верёвкой к разным стульям. Их лица были в крови, у одного скула распухла от удара прикладом, у другого – выбитые зубы.

– Вы ошибаетесь. Вы сами выдумали какую-то вражду между мной и Михаилом Николаевичем. – продолжил Георгий.

Тухачевский, стоявший у окна, вдруг резко повернулся.

– Вы – горючее для пожара, который сожжет нас всех! – его голос, обычно холодный, дрожал от ярости.

Он шагнул к арестованным, схватил одного за воротник – молодого майора, того самого, что кричал «Жуков – мясник!» – и притянул к себе.

– Кто вам сказал, что мы воюем друг с другом? Кто? – кричал Михаил.

Лейтенант молчал. Жуков улыбнулся, тяжело вздохнул, достал из стола бутылку спирта, налил два стакана.

– Пей, – бросил он Тухачевскому.

Тот взял, не дрогнув.

– За Фронт? – усмехнулся Жуков.

– За Фронт, – ответил Тухачевский.

Они, улыбаясь, выпили – и арестованные поняли, что, вероятно, вся эта «уличная» борьба между жителями Архангельска – пустышка.

Жуков подошел к карте, ткнул пальцем на Финляндию.

– Немцы – там. Голод – тут. А вы – дерётесь между собой, как стадо резаных баранов! – сказал он и резко развернулся, ударил кулаком по столу.

– А вы думаете, у нас есть время на склоки? Вы думаете, история нас простит? – продолжил Георгий, и в кабинете повисла тишина. Тухачевский вдруг рассмеялся – сухо, без радости.

– Вывести арестантов. – скомандовал Михаил. Чекист развязал арестованных партийцев и исполнил приказ Тухачевского.

– Дверь закрой ещё! – добавил Михаил, и чекист сделал то, что ему приказали.

– Они верят в то, что видят. А видят они… нас. – шёпотом сказал Тухачевский и махнул рукой в сторону зала, где еще дымились следы драки.

– Соперничество? Да. Но не война. Не сейчас. Мы с тобой соперники и враги, товарищ маршал, но мы не должны быть ими на людях, иначе Фронт пожрёт себя изнутри. – продолжил он.

Жуков ничего не ответил, только лишь нехотя согласился со словами Михаила Николаевича.

Чекист вошёл и кашлянул.

– Виноват, товарищи маршалы, а что с арестантами делать прикажете? – спросил он, кивнув в сторону арестованных.

Жуков и Тухачевский переглянулись.

– В штрафбат, – сказал Тухачевский.

– На передовую. Расстреливать сейчас никого нельзя. Нам люди нужны, пусть и такие. – уточнил Жуков.

Они вновь были едины, как только перестали быть на виду у окружающих. А за окном, в темноте полярной ночи, Архангельск продолжал загнивать.

…

…

…

В кабинете генерального секретаря стоял тёмный дубовый стол, покрытый картами и донесениями. За окном – ледяной ветер бился в стекла. Маршал Александр Ильич Егоров, седой, с глубокими морщинами, сидел в кресле, закуривая папиросу. Интересная судьба была у Александра, в 39-ом году, ещё при Бухарине у руля СССР его почти казнили по обвинению в шпионаже, но в последний момент он был оправдан лишь маленькой улике, опровергающей обвинения, которую нашли за час до назначенного расстрела.

В дверь вошёл Георгий Константинович Жуков – тяжелой походкой, с лицом, закаленным войной. Егоров сам вызвал маршала.

– Здравия желаю, товарищ Генеральный секретарь, вызывали? – поздоровался и спросил Жуков, отдав честь Егорову.

– Здравствуй, да, вызывал. Присаживайся, Георгий. Закрой дверь. – сказал Александр, довольно, спокойным и мудрым голосом.

Жуков сел на стул, расположенный напротив места генерального секретаря. Затем, последовали минуты какой-то неловкой паузы, но, через пару минут, Егоров, наконец, заговорил:

– Ты знаешь, Георгий, я иногда думаю… а что, если мы уже окончательно проиграли?

Жуков напрягся.

– Проиграли? Мы ещё дышим. Значит, воюем. – сказал он.

– Дышим – да. Но воюем ли? Вот в чём вопрос. – говорил Егоров.

За стеной слышались шаги патруля. Где-то далеко звучал скрип снега под сапогами.

– Вы о чём, Александр Ильич? Если сомневаетесь в каких-то своих приказах, то скажите прямо, прошу вас. – недоумевал Жуков.

– Нет. Не об этом. Я о… природе войны. О том, когда она действительно заканчивается. – рассуждал Александр.

Жуков налил в стакан спирт, бутылка с которым стояла на столе у Егорова, и отпил. В горле «загорелось».

– Война заканчивается, когда последний враг падает в грязь. Или когда падаешь ты сам. – сказал Георгий после минутной паузы.

– Прямо как в учебниках. Но жизнь сложнее. Война – это не только фронт. Она… в головах. В душах. – сказал Егоров.

Александр Ильич медленно встал и подошёл к карте Европы, висящей на стене. Затем он ткнул пальцем во Францию.

– Ты слышал о том, что там происходит, Георгий Константинович? – спросил Егоров.

– Где? Во Франции? Там же всех из «наших друзей» давно перебили. – уверенно ответил Жуков, будто, знал наверняка.

– Да. Но сопротивление ещё живо. – тихо, почти шёпотом сказал Александр Ильич.