Иван Козлов – Старше шестидесяти (страница 7)
– Здесь жизнь закончилась, как ты не понимаешь. У меня впереди больше ничего нет. Холодильник, телевизор, караси. В этом треугольнике я пропаду как в Бермудах. Дети уже не добьются большего, всё здесь выстроено так, чтоб они довольствовались малым. Им некуда себя приспособить. Инна по вечерам начала вязать носки. Ей нравится сидеть и тупо вязать. А там будет встряска. Там нам всем придется покрутиться. Это называется позитивными переменами. Что-то от нас будет зависеть. И потому захочется жить. Тебе еще что непонятно?
Гром обычно действует как артиллерийское орудие – бьет сначала по окраине, потом ближе, ближе… А в этот раз он нарушил правила: прямо над головами рвануло так, что анаконда проснулась, мышцы её прокатились по серому извивающемуся телу пруда. Бородатый рыбак матюгнулся, начал спешно сматывать снасти. Мы тоже встали с пня, пошли к выходу, в сторону метро. Коган держался на полшага впереди и все время косился на меня, словно ожидая ответа на свой вопрос.
Но я не знал, что ему ответить.
Нас перегнали «скандинавки», сделавшие очередной круг, и блондинка Аня сказала улыбаясь через плечо:
– Ай, какие медленные! Спортом надо заниматься.
– Палок нет, – ответил я, потому что промолчать в такой ситуации вроде как обидеть хорошего человека.
– У меня пара лишних палок есть. Могу завтра захватить. Ой, нет, лучше в пятницу, завтра работаю допоздна. – Она притормозила свой скорый ход. – Так как, нести палки?
Я представил себя в своём красном поношенном трико с вытянутыми коленками и в истертых в лесных малинниках и на грибных полянах кроссовках. Блондинка была упакована что надо, и на её фоне я был бы карикатурой.
– А у меня в пятницу как раз… Не судьба, в общем.
Она, наверное, обиделась, помчалась догонять подруг. Первые тяжелые капли вычернили кляксами пыльный асфальт, но до входа в метро было уже всего ничего и мы продолжили путь в прежнем ритме.
– Ты… У тебя так никто и не появился? – спросил Коган. Я развел руками. – Напрасно, нельзя на себе крест ставить. Конечно, такую, как Лида, не найти, но жизнь же не закончилась.
– Хочешь пригласить на Иордан? – И совершенно неожиданно для себя я закончил эту фразу, прибавив к ней странное слово. – Прости.
– Не закончилась жизнь, – повторил Коган.
Гроза ударила так, что теперь и земля вздрогнула. Тут же туча прорвалась и из нее сплошным потоком хлынула вода, но мы уже входили в вестибюль метро.
Глава 4.
Туча ушла быстрее, чем надвигалась. Когда я через сорок минут вышел из подземки, о прошедшем ливне напоминали только лужи. Возле бензозаправки по ним плыли павлиные перья нефти, как писал когда-то Катаев. Я остановился, чтоб специально рассмотреть их. Павлиные перья, ну не скажешь точнее! Вот что значит язык мастера: павлиные перья нефти.
Так Я. Княжич написал: красноротая птица. Если б она была, скажем, красноклювая, я бы её не испугался. Для меня это была бы, скажем, чайка, орлик какой-нибудь. Но тут воспаленный мозг Куракина увидел нечто безобразное, страшное, неправдоподобное. Открытый в злобном крике красный рот чудища. Он-то думал, что это его личная планета, что он сможет жить на ней как хочет, как умеет, а оказалось – живёт, как позволяют. Когда начинаешь понимать это, какая там к черту чайка тебе померещится – жуть летающая с кроваво-красным ртом.
Любопытный он человек, Я. Княжич.
Вообще-то я встречал многих любопытных.
Вову-Солнце, к примеру.
О нём мне впервые сказала рыжая Зина, та, из магазина. «Он такие стихи пишет!!! Куда там вашему ПастернАку! Вы не посмотрите?»
Ну а чего ж не посмотреть.
«Только он невезучий, ни за что сидел. Но это же ничего не значит?»
Ровным счетом ничего, поэты вообще в большинстве своём невезучие. Вознесенский не зря написал: «Как хороши у людей невезучих Тихие песни».
«Можно, он придёт к вам завтра?»
И он пришел.
Друг продавщицы оказался типичнейшим зэком, таким, каких показывают в кино. Чефирный загар, грубые руки лесоповальщика, даже золотая фикса. Он положил передо мной толстую тетрадь и сказал:
– Мои стихи трудно читать, но кореша их поют красиво под гитару. Только я петь и играть не умею.
Не умел он и писать. Какие-то строчки были вырваны из Есенина, какие-то – из Высоцкого, Рубцова, разбавлялись своими, в которых не соблюдалось ни размера, ни толковых рифм, и получалась совершенно неудобоваримая каша:
Я вернусь к тебе, когда распустит ветви
Моей мамы яблоневый сад,
Только ты, Светланочка, мой Светик,
Верь, что скоро я покину ад…
Ну и дальше в таком же роде о синих глазах, белых плечах, о нарах и небе в клеточку.
– У меня еще новые есть, про Зину, но они не для печати, там много интима, – говорил он мне со скучным видом классика.
Словно был уверен, что эти – для печати. Разубеждать его в чем-то не имело смысла, я от поэзии сумел перевести разговор на грубую прозу. О зонах и сидках Вова-Солнце ничего говорить не стал, разве лишь обмолвился, что в общей сложности провёл в неволе пятнашку из своих тридцати восьми. Теперь взялся за ум, работает на станции техобслуживания.
– Я хозяину, ну, начальнику колонии, из металлолома тачку склепал покруче иномарки. Любой движок с закрытыми глазами переберу. Не пропаду. – И он взял со стола свою тетрадку. – А стихи мои печатать не надо. Не для печати это – для души. Просто Зина просила показать, я только для этого и пришел. Она нормальная деваха, чего ж не прийти, если просит…
пппппп
С рыжей Зиной Вова-Солнце прожил душа в душу три месяца, и всё это время она светилась от счастья, оно не вмещалось в нее, и потому счастьем своим делилась со мной. Солнце сам заменил краны в ванной, поменял там кафель, не берёт у нее для себя ни рубля, выносит мусор и не напивается.
Беда случилась, как всегда, неожиданно. В расчудесный день аванса я увидел за прилавком любимого моего магазина печальную картину. Рыжая Зина стояла с белым лицом, совершенно неживым, поистине мраморным, а её напарница Ольга Павловна, увидев меня, сказала:
– Ну хоть вы вразумите её! Не хочет заявлять! Этот гад всё у нее из дому вынес, всё! Деньги, ювелирку, шубку норковую, даже бельё! Комбинашку – и ту!
Зина лишь дополнила:
– Эротичная такая комбинашка, французская. Он любил, когда я ее надевала.
– Потому что дура ты неразборчивая! Я ж тебя предупреждала: зэк есть зэк, раз за воровство сидел, рано или поздно возьмется за своё.
Зина, не слыша товарку, опять сказала мне:
– Поехала к нему на станцию – он на работу не вышел, хотя была его смена.
Ольга Павловна покрутила пальцем у виска:
– Нет мозгов! Чего ж он теперь выйдет-то? Он шмотки твои продаёт. Заявляй, может, хоть что-то найдут и вернут.
– Пусть подавится! Не прощу ему этого.
– Ой, идиотка! Нужно ему твоё прощение! На сто тыщ тебя нагрел, пусть срок мотает. Беги в милицию!
Рыжая Зина покачала головой:
– Не прощу.
– Ты хоть замок смени в двери, залезет же еще…
Вот в этом Зина подружку послушала и поставила в квартиру новую, металлическую дверь с навороченным замком. Но это не помогло. Правда, теперь уже в другом плане. Вова-Солнце дней через десять в квартиру её проник и выложил посреди комнаты ее любимую комбинашку, что-то еще по мелочи из украденных вещей и деньги, не все, но всё же! А сверху положил букет роз и записку: «Чего ж не заявила?»
Поэтическая натура.
Ещё через месяц он сел, теперь уже очень надолго. История эта опять-таки не из простых, и в деталях была озвучена на суде. Вова-Солнце, уже покинув продавщицу, так описывал её достоинства дружкам, что один из них, Жора Арбат, на спор вызвался её прибрать к рукам. Он и вправду сделал такую попытку, но Зине не приглянулся и она его отшила. Однако Солнцу Жора сказал другое, начал бахвалиться, что женщина пригласила его к себе, и там он с ней делал, что хотел. Солнце спросил его кое-что про квартиру, понял, что дружок врёт, и дал ему в рыло. Тот схватился за нож, и этот нож в конце концов оказался торчащим в его груди…
Рыжая Зина отнеслась ко всему этому вроде бы равнодушно. Но какое-то чувство у нее к вору осталось. Сказала мне как-то:
– Представляете, он, гад такой, письмо прислал, всё в стихах, но я его выбросила даже конверт не раскрыв.
– А откуда же знаете, что в стихах?
Она подняла глаза к потолку, долго там что-то рассматривала, потом посоветовала:
– Сегодня ветчину не берите, неважная ветчина…
Чего это я, спрашивается, вспомнил Вову-Солнце?
Ах да, из-за Княжича.
Каждый человек интересен по-своему.
Глубокая мысль. Главное, свежая.