Иван Козлов – Старше шестидесяти (страница 6)
– Разреши узнать?
– А как же. У вас Саша Пушкин в лицее читает друзьям «Войну богов»…
– Да, поэта Парни, которого он очень любил. Ты что, и с этим не согласен?
– …Читает вот эти строки: «Чтоб быть счастливым, надо скромно жить, не домогаясь почестей и славы»…
– Ну, правильно, Пушкин читает это друзьям. И что дальше? Лучший редактор издательства будет сейчас спрашивать у автора, где доказательства того, что Пушкин это читал?
Холодная презрительная улыбка легла на губы Продувалова.
– Пушкин не мог читать эти строки, Вячеслав Павлович. Вы приводите перевод «Войны богов» Эвариста Парни, сделанный Валентином Григорьевичем Дмитриевым, которого лично я имел счастье знать. Дмитриев умер четверть века назад.
Голос Продувалова тотчас осел и злость улетучилась с улыбки:
– Это… Правильно, это гол в мои ворота. А в чьем переводе он тогда мог читать француза?
Я пожал плечами:
– Может, Батюшкова, хотя, насколько мне известно, тот «Войну богов» не переводил. Но юному Пушкину скорее всего не нужен был переводчик. В лицее он уже сочинял на французском – «Мой портрет», «Стансы»… Он не только по девкам бегал, но и стихи писал, представьте себе.
В нашем разговоре впервые возникла пауза, и лично мне никоим образом не хотелось её нарушать. Это сделал он.
– Ещё что-то подобное успел накопать? Я адекватен, я соглашаюсь, если замечания верные. Слушай, что, если мы заменим подзаголовок? «Сашка – тот еще сукин сын», а? Ведь это Пушкин сам о себе так выразился.
– Выразился. Когда закончил «Бориса Годунова» и прочел его сам себе вслух. «Ай да Пушкин, ай да сукин сын» – это творческая самооценка, ни к женщинам, ни к дуэлям, ни к выпивкам отношения не имеющая.
Продувалов шумно вздохнул и старательно избегая смотреть на меня – уставил взгляд в свою папку – спросил:
– Что скажешь в заключение? Я над замечаниями готов поработать, в пределах разумного, естественно, но в целом – пойдёт у вас книга или нет? Или нести в другое издательство?
пауза
– Несите, Вячеслав Павлович. Там, может быть, и замечаний не будет. Ну негодяй Пушкин – и негодяй, они согласятся. А я буду находить тысячи придирок, чтоб рукопись у нас не издалась, честно вам признаюсь.
– Значит, хотите, чтоб Пушкин оставался из бронзы?
– Ну, не из говна, во всяком случае.
– А женщины – их у Пушкина не было?
– У Пушкина они были. В вашей рукописи их нет. Тут только бляди. Знаете, по чему определялось, что Александр Сергеевич называл Анну Оленину возлюбленной? По тому, что он целовал ей руку. Руку, а не голую ляшку.
Продувалов встал, опять же глядя только на папку с рукописью:
– Так я могу её забрать? Или вы всё же посмотрите до конца?
Вот так-то. Наконец-то он перешел на «вы». Я старше его лет на десять, меня ничуть не задевает и панибратское отношение, но при этом надо же быть хоть немного братом…
– Дальше, попробую угадать, дуэль с родным дядей, Ганнибалом, из-за того, кто должен переспать с женщиной, понравившейся обоим? – спросил я.
Он взял папку и вышел, даже не попрощавшись.
И ладно. Разговор и так следовало сворачивать. В весенний день торчать в кабинете глупое занятие, тем более, когда тебя ждут.
Кажется, собирается пойти дождь. Белые облака, замеченные мною с утра, исчезли, но появилось одно темное, до того тяжелое, что ему трудно шевелиться, оно еле-еле ползет с запада. Стихли птицы, стих ветер, вода в Измайловском пруду стала казаться уснувшей белёсой анакондой, чуть шевелящейся в этом своём сне от далёких раскатов грома.
Коган стоял у воды на своем любимом месте, только без удочек. Я вдруг обнаружил, что ему идет ермолка: огромные черные глаза, крупный нос, белая не поддающаяся загару кожа. Внушением, что ли, облик свой меняет? Он же вроде не так выглядел, когда был Петровым… Можно было бы, конечно, съязвить по этому поводу, но Иоханан выглядел настолько печально, что я передумал шутить.
пауза
Мы не сразу обменялись рукопожатиями: нас разделили «скандинавки», идущие стайкой и старательно делающие вид, что им не интересны два мужика, ставшие на их пути. Одна из них, полноватая блондиночка, чуть не задела меня лыжной палкой, и ждала, конечно, чтоб я на это как-то отреагировал, хоть словом, хоть мимикой – ведь одиноким женщинам так надо, чтоб их заметили. Она даже ротик приоткрыла, готовая к любой моей реплике. Или может, это игра моего больного воображения?
– Аня, ты чего на мужиков бросаешься? – сказал ей кто-то из стайки.
«Скандинавки» рассмеялись, блондинка Аня тоже, при этом что-то ответила подруге, я уже не расслышал, что, потому что Коган как раз подал свою реплику:
– Алексей, я вот тебя зачем хотел увидеть. Присядем, пройдёмся?
Мы решили не толкаться на узком тротуарчике и уселись на пень. На том самом месте, где обычно ловит Коган, устроился теперь бородач лет семидесяти, приветливо нам кивнувший. Рыбак рыбака чувствует…
– Алексей, я бы хотел попросить тебя поговорить с Инной.
Я растерялся:
– С твоей женой? Поговорить? О чём? Она тоже увлеклась Серебряным веком?
Если бы это было так, я бы не очень удивился. Хоть по образованию она была технарём, но литературу любила, ходила в театры, ездила на бардовские фестивали, причем, таскала туда с собой детей, тогда еще школьников.
Серебряный век оказался ни при чём.
– Инна не хочет уезжать.
– Куда?
Коган поморщился:
– Ну не надо делать вид, что не понимаешь. У нас это всё зашло очень далеко. Очень. До развода!
Кадык дернулся на его длинном горле, и мне показалось, что он глотает слёзы.
– Инна не хочет в Израиль?
Мой вопрос, конечно, был лишним, но я действительно не мог такое даже предположить. Я как раз думал, что это она подбила Петрова на смену фамилии, она зовёт его переехать на землю обетованную. Инна Марковна Ногинштейн. Её мама до ухода на пенсию работала заведующей стоматологической клиникой, а папа был далеко не простым чиновником в системе столичной торговли. Я помню его. Даже за домашним столом он сидел в галстуке и не любил разговоров о политике. Марк Иосифович много курил, заработал рак легких и на операцию поехал в лучшую клинику Тель-Авива. Не потому, что он еврей, а потому что это была действительно хорошая клиника, где успешно лечились его коллеги. Оттуда он уже не вышел, умер на операционном столе. Там его и похоронили. Мать Инны, Фаина Нотковна, каждый год ездила на кладбище. Инна и Коган, насколько я знаю, тоже бывали в Израиле…
– Значит, Инна не хочет ехать, – повторил я, и задал еще один существенный вопрос по теме. – А дети?
– Это самое непонятное! – Коган даже приостановился. – Они же были с нами там, им понравилось! А сейчас упёрлись все! Я говорю: там могила Марка Иосифовича, Фаины Нотковны, это долг детей – жить рядом с могилами предков. Правильно я говорю?
– А твои родители где похоронены?
Иоханан предостерегающе вскинул ладонь:
– Вот не надо, не надо так! Не лови на слове! Если б у родителей была возможность… Ты же понимаешь, тогда другое время было.
– И мы были другими, – сказал я. – Некоторые даже другие фамилии носили.
– Не кусайся. Согласись, что у человека есть право выбрать то место для жизни, где ему будет лучше. И дети, и жена понимают, что там лучше, но у них всё еще совковое мышление. Они боятся перемен. Их надо подтолкнуть. Как ребенка на санках с горки.
Туча медленно приближалась. Воздух был по-прежнему недвижим, тяжёл, но тонкие верхушки берез уже ожили, напрягли мелкие свои листочки. Им хотелось дождя.
– А почему я избран толкачом?
Он кивнул, словно давая понять, что ждал этого вопроса.
– Мне о помощи больше некого просить. Ты хоть ёрничаешь, но все же понимаешь меня. И Инна к тебе прислушается. Она вообще считала вас с Лидой… В общем, она дорожит твоим мнением.
– Но оно не совпадает с твоим, Иван. Я не буду подталкивать санки. И если б даже совпадало, не делал бы этого. Можно давать совет, какого цвета обои покупать, или какую блесну на спиннинг цеплять, но как, где и с кем жить…
Рыбак бородач выудил карася, поднял его, демонстрируя нам:
– Хорош, да? Я и не думал, что тут есть такие.
– А в Иордане карасей нет, – сказал я.
– Зато есть сом, – ответил Коган. – А на озёрах – и карп, и карась, я узнавал. У детей будет хорошая работа. Продадим четырехкомнатную московскую квартиру, купим там нормальное жилье, дочери найдем такого, чтоб был не нищий, со своей крышей над головой… – Он поймал мой ироничный взгляд. – По любви, обязательно по любви, она же у нас красивая умная девочка, и ей надо находить достойную пару. А ты… Пойми, я не прошу тебя заниматься чистой агитацией в мою пользу. Но Инна думает встретиться и поговорить с тобой. Ты правильно сказал, что не надо давать советы по таким серьезным проблемам. Вот я как раз этого и хочу. Не гладь её по головке, не говори, что она права, и что её муж, я то есть, сбрендил.
– Если не сбрендил, тогда объясни, пожалуйста, логично, зачем тебе этот переезд?