Иван Козлов – Старше шестидесяти (страница 8)
ооооооооооооо
Санин намерен выпустить его книгу. «Личная планета». Хорошее название. Поскольку шеф попросил написать умную рецензию, я в ней обмолвился, что по стилистике и настроению повесть схожа с «Чужим небом» Гумилёва. В данном случае стихи и проза по соотношению вовсе не лёд и пламень. Вселенская печаль – общий знаменатель…
Мне повезло: зашел в подъезд – и тотчас раскрылся лифт, словно специально ждал меня. В нашем старом доме лифт работает безобразно, то пацаны его наверху гоняют, то застревает он где-то. А сейчас – пожалуйста, со скрипом, но домчал меня до нужного этажа. И здесь всё прекрасно: на площадке поменяли лампочку, не надо наощупь находить скважину для ключа.
…Печаль – общий знаменатель. Куракин – он ведь не от белой горячки бросился из окна высотки вниз, и не только от того, что мир оказался несправедливым к нему. Куракин понял, что он тоже не подарок, многим причинял боль, и потому просто никому не нужен на этой планете, и уход его никто не заметит. Никто. У Гумилёва так же… Надо сейчас найти и перечитать Гумилёва. Как у него? «Я уеду далеким, далеким…»
Я стал листать его книгу и одновременно жарить яйца с колбасой. Оказывается, и капуста в холодильнике есть, стоит в пакете, выпустив рассол. Рассол слить в кружку, а в капусту добавить лук, масло…
Так, вот оно, «Чужое небо». И вот нужные строки:
Знай, я больше не буду жестоким,
Будь счастливой, с кем хочешь, хоть с ним,
Я уеду, далеким, далеким,
Я не буду печальным и злым.
Так герой говорит перед смертью, он отравлен, знает это и воспринимает уже с неживым спокойствием. Более того – сладко знать, говорит он. Вроде как отмучился и отмучил других.
Так же с Гумилевым мучилась Ахматова! У неё ведь тоже есть об этом. Память, гадина такая, уже не держит нужных ссылок, надо тоже и Анну Андреевну полистать…
Звонок. Я тянусь к телефонной трубке, и только увидев, что она лежит косо, не так, как положено, соображаю, что это звонят в дверь. Дела! Мне никто сто лет не звонил в дверь, да еще так поздно, оказывается. Уже десятый час, часы у меня висят на стене. Может, дочь приехала? Нет, конечно, нет. У нас как-то не сложилось, чтоб приезжать друг к другу на вечерний чай.
Второй звонок. Что ж я сижу и размышляю? Надо открыть дверь и посмотреть, кто за ней. Я встаю почему-то неуклюже, даже стул падает. Черт с ним, потом подниму. Не заставлять же гостя ждать.
На пороге стоит Людмила. Почему-то встревожена:
– Что здесь у тебя? Драка?
– Абсолютно ничего, – говорю я. – Мы сидим спокойненько втроем, я, Гумилёв, Ахматова…
Делаю жест рукой, приглашая её войти, и она сразу же направляется на кухню. Не заходит, с коридора смотрит на стол:
– Алексей, ты же мне говорил, что бросил пить.
– Да. – Я останавливаюсь рядом с ней и тоже смотрю на стол. Вот те на! На нём откуда-то взялась бутылка, уже почти пустая, ну, может, граммов пятьдесят там осталось. – Слушай, Люд, я правда не знаю, как это получилось. Я не хотел пить. У меня даже в голове этого не было…
– А с телефоном что?
– Трубка не так лежала. Ты не ругайся…
Людмила пожала плечами:
– Я тебе не мама и не жена, чтоб ругать.
– И уже даже давно не любовница, – попробовал пошутить я.
– И не любовница. Санин попросил выяснить, где ты, не может тебе дозвониться. Завтра в десять тридцать к нему приходит некто Княжич, и он до этой встречи захотел с тобой переговорить. В десять тебе надо быть в издательстве, в подобающей форме.
– В смысле – английский костюм-тройка, галстук, соответствующий парфюм?
– В смысле, трезвым и в свежей рубашке. У тебя есть выглаженная рубашка?
– Ты меня обижаешь, женщина, – сказал я, но тут вспомнил, что все рубашки у меня со вчерашнего дня лежат в стиральной машине. Если её сейчас включить, и завтра пораньше проснуться… Хотя, есть водолазка, как раз под джинсы, и гладить её не надо.
– Надеюсь, ты не в этих джинсах прийти на встречу собираешься?
– А что, для встречи с Княжичем надо одеваться по особому протоколу?
– Нет, просто ты посадил пятно на… На самом неподходящем месте.
Я опустил глаза. Масло расцвело черной розой возле ширинки. Идиот! Сколько раз собирался купить нормальные штаны, а которые есть, отнести в химчистку, и всё откладывал.
Людмила поняла моё бедственное положение по глазам.
– У тебя пятновыводитель стоял в ванной, в шкафчике. Надеюсь, ты его не выпил?
– Хочет Санин встречаться с автором – пусть встречается! Я-то ему зачем нужен? Всё, что думаю о рукописи, я написал, добавить нечего. – Я начал хорохориться. – Вот сейчас возьму позвоню ему…
– Снимай брюки, – сказала она. – Где халат?
Когда-то она подарила мне роскошный халат цвета темной вишни. Слава богу, его я не затаскал, он висит у меня в шкафу. Но признавать поражение, молча идти и переодеваться, а потом наблюдать, как сторонняя в общем-то женщина возится с твоими шмотками…
– Нет, я позвоню! Я откажусь от встречи. Я не вижу смысла на ней присутствовать. Ты помнишь его номер телефона, Игорёши нашего? В конце пятьдесят три или тридцать пять?
– Снимай штаны!
Глава 5.
Дождь хотел было вернуться ночью, но что-то там у него не заладилось.
Огниво высекало молнии далеко и бесшумно, потому они были не электрически белыми, а малиновыми. Небольшой ветер отгонял их от города, к утру устал и стих, но тишина эта была не спокойной, а давящей, тревожной. Понимая, чем это обернется, я захватил с собой зонт.
Не заходя в свой кабинет, сразу же направился к шефу, но Элла сказала, что он задерживается: застрял в пробке.
– Кофе будете?
Я посмотрел на холодильник, и секретарша тотчас прочла мою мысль:
– Да, минералка есть. Берите.
Умница, всё-то она знает.
ооооооооооо
Я зашел теперь к себе, и успел лишь откупорить бутылку, как в дверь просунулась головка Мирей Матье. Глаза, прическа, губы – всё один к одному. Я только начал соображать, как знаменитая французская певица могла оказаться в нашем издательстве, а она уже переступила порог и только потом спросила на чистом русском:
– Разрешите?
– О, мадмуазель…
– Слушайте, здесь такие неуютные коридоры, стоять в них крайне неудобно. Можно у вас минут десять посидеть?
– У нас кабинеты тоже неуютные, и стулья… Это не залы и кресла вашего Людовика.
Матье засмеялась, как будто начала петь.
– Я правда похожа на француженку, да? Еще и прическу специально такую сделала.
– Так вы не… – сказал я разочарованно, и девочка опять рассмеялась:
– Мирей была такой лет сорок назад, сейчас она наверное седая и старая, моё поколение её вообще не знает. Я знаю лишь потому, что папа был в нее влюблен, и женился на моей маме, потому что… Понимаете, да? И я, к его счастью, очень похожа на маму, а значит и на знаменитую певицу, вот!
ооооооооооооо
Я решил продемонстрировать догадливость:
– Ваш папа – Княжич? Или это его псевдоним?
Её лицо приняло удивленное выражение:
– А с каких это пор преподаватели вузов стали пользоваться псевдонимами? Он завкафедрой, читает лекции по химии.
– Княжич? – еще раз спросил я.
– Княжич, Евгений Александрович. Вы его знаете?