Иван Козлов – Старше шестидесяти (страница 2)
Ну попалась в капканчик – и сиди тихо, жди, когда ослабят пружину и выпустят на волю. Так нет же!
– Но Лермонтова уже знала вся Россия…
– Да ни хрена подобного! Его знали шестнадцать питерских оболтусов, с которыми он ночами устраивал литературные чтения. «Кружок шестнадцати» – слышала о таком? Ну еще пяток критиков да редакторов. И вот там, за чаем и вином, звучала истинная литература. А теперь ответьте, Людмила Анатольевна, вашего Савельева, который о космонавте Ветрове написал, можно читать друзьям за столом? По ночам, и чтоб тех в сон не клонило?
Она сняла очки, сказала как-то жалко:
– Чего ты от меня хочешь? Савельев у нас в плане, он не хуже других, пишет, как умеет…
– Да не умеет он этого ни хрена! Людмилка, милая моя, ну найди хоть фразу, чтоб она принадлежала только Савельеву! Чтоб туман там молоком не был – найди!
Она продолжала вяло защищаться:
– Далось тебе молоко. Это проза, в ней труднее быть самобытным. Ты же в Лермонтове тоже такого не найдешь – чтоб только ему…
Я встал со стула, пошел к двери, словно согласившись с последним её доводом, но у порога сказал через плечо, на ходу:
– «Их одежды были изображения их душ: черные и изорванные». Из «Вадима», как ты понимаешь. Михаил Юрьевич писал его еще в школе юнкеров. Можно читать за вином и за чаем. Это представляется. Видится это! Как красноротая птица, вытянувшая к горлу несчастного алкаша лапы с кривыми когтями, – и я вскинул над головой скрюченные пальцы.
Она бы наверняка спросила, при чем тут красноротая птица, может быть, даже сказала, что правильнее писать не выпендриваясь – красноклювая, но я уже закрыл за собой дверь и серым змеиным коридором (дурацкая планировка с поворотами через каждые пять метров) пошагал к шефу, Игорю Игоревичу, с которым, я был уверен, у меня сейчас состоится последний служебный разговор.
Я даже в деталях предвижу, как он у нас выстроится. «Ну что, дожрался? – скажет Игорь. – Я ведь предупреждал, что за это по статье уволю, а не по твоему собственному. Так уволю, что никому ты нужен не будешь!». Я слезу не пущу, хотя, конечно, в мои годы эта статья, считай, расстрельная, – кому нужен пьющий пенсионер, пусть даже соображающий что-то если не в литературе, то в редакционном процессе. Сейчас безработных с дипломами пруд пруди. Слезу я все же не пущу, а отвечу: «Как знаешь, Игорь Игоревич, твоя воля. Что заслужил, то и приму».
Санин придаёт значение словам, и это моё «что заслужил» он не пропустит мимо ушей, авось, снизойдет. Я же и вправду тут не просто штаны просиживал, я за девять лет нашел для издательства неплохих авторов, а они в свою очередь принесли хорошую выручку. Жутко говорить о литературе как о товаре, но куда ж деваться в эпоху рыночных отношений…
Санин в кабинете один. Ни здрастьте, ни садись, конечно, сегодня не скажет, и кофе не предложит, хотя сам пьет, усевшись на краешек стола. Он смотрит на меня исподлобья, потом переводит взгляд на часы. Ну уж тут-то ему придраться не к чему: я как и обещал, зашел ровно в одиннадцать. Мог бы даже на пять минут раньше, но специально не захотел, потратил их у Людмилы.
– Садись. Кофе будешь?
Так, подсластить хочет наше прощание. Вообще-то он нормальный мужик, Игорёша, я могу его так называть про себя – на двадцать лет моложе, значит, в сыны годится. Да, человек он не творческий, но взялся же за книжное дело, с нулевого цикла построил за десять лет пусть не ведущее, но издательство, за которое не стыдно. Нашел хорошую типографию, хороших редакторов, в ком-то, конечно, не без этого, ошибался, кого-то выгонял, но ведь по делу.
Вот как меня сейчас.
Он ни при чем.
Жрать надо меньше.
Я на вопрос Санина не ответил, но он ткнул на столе кнопку и сказал секретарше:
– Элла, кофе Алексею Ивановичу… Да, без молока, ты же знаешь его вкусы.
Он долгим взглядом посмотрел на меня, молчать было неудобно, и я заговорил только потому, чтоб прервать эту паузу:
– О моих вкусах ей уже можно забывать. Пропуска у меня, так понимаю, сюда больше не будет.
Вошла Элла… О женщинах плохо не говорят, тем более, по большому счету она плохих слов и не заслужила. Молчаливая, исполнительная, всё схватывающая на лету, никогда не смеющаяся и не плачущая. Двадцативосьмилетняя девушка-робот. И выглядит соответственно: ни сзади, ни спереди никаких округлостей, всё сделано не по лекалам, а под линейку. У миниатюрной девочки-подростка такая конституция сошла бы за достоинства, но Элла была выше среднего, совсем не подросток…
Господи, ну нельзя же так о женщинах!
Все знали, как секретарша оказалась в издательстве. Это занятная история, проливающая свет на очень многое, но о ней как-нибудь потом. Элла поставила возле меня кофе, вазочку с галетами, крохотную пиалу с мёдом. Удалилась так бесшумно, словно прошла в шлепанцах по ковру, а не на каблучках по паркету. Пол у главного действительно выложен ореховой паркетной доской, а не обманкой-ламинатом.
Мёд в этом кабинете тоже не подделка, ароматный и тягучий, приходится склоняться над ним, чтоб не капнуть на стол. Некрасиво пребывать в таком вот полупоклоне в сторону задницы Игорька – он по-прежнему восседает на краешке стола. Можно, конечно, отказаться от мёда, но когда я его еще теперь поем? Нет, не откажусь, мы люди не гордые.
– И что ты можешь сказать, Алексей Иванович?
Печенюшка приятно взрывается на моих зубах. Галеты тоже хороши! И теперь маленький глоток кофе.
– Насчет пропуска? Так я сказал. Я был бы счастлив, если б имел право изредка наведываться сюда, тут остается много друзей…
Санин чуть поморщился и перебил меня:
– Не надо. У тебя не много друзей. И потом, я спрашиваю о рукописи.
Ну да, сначала – дело, иначе как же уже уволенному вести официальный разговор о судьбе будущей книги.
– Княжич, – киваю я. – Как его, Ярослав, Яков?
Санин, кажется, удивился:
– Это имеет какое-то значение?
– Я не ради любопытства, просто легче будет вести об авторе разговор.
– Называй, как хочешь. Что, есть о чем говорить? Сие можно издавать?
Отвечаю вопросом на вопрос:
– Игорь Игоревич, я часто ошибался в оценках наших новых авторов?
– Это отдельная тема. Меня сейчас интересует только Княжич.
– О Княжиче ничего не могу вам сказать, даже имени не знаю. Может, это вообще псевдоним? Понимаете, судя по рукописи, он уже прожил достаточно, хорошо знает психологию неудачников, скорее всего, пережил личную трагедию… Но главное – у него есть стиль, есть язык. Без мусора пишет. Начинающим это не свойственно, во всяком случае, я таких давно не встречал. Даже подающих большие надежды надо тыкать носом в дерьмо и втолковывать, что, – тут я помнил разговор с Людмилой, – ночь как сажа, или туман как молоко это плохо, это штампы. Княжич их почти не допускает. И вообще, сам сюжет «Личной планеты», этот Куракин, его конфликты со всем миром… Впрочем, что я пересказываю, вы и так знаете.
Санин внимательно всматривается в свою опустевшую чашку, словно гадает на кофейной гуще:
– Я ничего не знаю, я не читал.
Здрастьте-пожалста! Рукопись пришла в издательство не по почте, не по электронке, её, так понимаю, передали шефу из рук в руки, и в таких ситуациях он смотрит её хотя бы по диагонали, а потом пытается мне объяснить, что из нее понял, и узнать, какое моё мнение. С ним он всегда соглашается. («Напиши ответ такой, чтоб автору не больно читать было!»). Он говорит так, потому что я нередко бываю злым. На одном из писательских съездов, в кулуарах, Александру Трифоновичу Твардовскому начали говорить, что в литературу попёрли – именно попёрли! – люди, не понимающие ничего в этой тяжкой работе, мало того, стали входить в руководство союзами, тащить туда своих, еще более далёких от истинного творчества. «Топите их, как котят, пока они слепые, – сказал на это мэтр. – Прорежутся у таких глазки и прорастут коготки – беда будет».
Пришла беда…
– Я не ожидал от… – Санин сделал паузу, вероятно, забыв фамилию автора, и пришлось подсказать:
– От Княжича.
– Да. Я не ожидал, что будет нечто дельное, правда. «Личная планета». Это что, фантастика?
– Нет. Просто человек думал, что Земля создана для него, и он может здесь жить как ему захочется, без всяких условностей, по своим правилам. Он ошибся. А мы… Простите, вы не ошибетесь, если поставите рукопись в план.
Игорь Игоревич продолжал рассматривать дно чашки, он словно бы не заметил моей заминки с выбором местоимений:
– Заумные книги вообще-то сейчас спросом не пользуются.
– Это не заумная, а умная, и написана занимательно. Думаю, вам повезло, что автор вышел именно на ваше издательство. Книгу заметят, особенно если её чуть раскрутить.
Раньше Санин был счастлив, когда я хвалил тех, кто приносил лично ему свои творенья. Таких было крайне мало, но – попадались. Он тут же давал им зеленую улицу.
Ныне Игорь Игоревич, кажется, растерян, настороженно косится на меня, словно ждет подвоха. Сейчас, мол, я скажу, что пошутил, и «Личную планету» надо выбрасывать в корзину.
От автора, значит, он не ожидал ничего толкового.
– Слушай, Алексей Иванович, а могло быть так, что это написал совсем другой человек, а затем рукопись… ну не знаю – продал, подарил, отдал ли…
– Вы и сами знаете – могло. Если Княжичу нужна слава и у него есть деньги, чтоб её купить. Нередкое явление. Но это по большому счету не моё дело, Игорь Игоревич. Мне дали рукопись, я прочел её и выношу свой вердикт: можно запускать в производство. – Я немного подумал. – Что, этот человек вам не внушает абсолютно никакого доверия?