Иван Козлов – Старше шестидесяти (страница 1)

Иван Козлов

Старше шестидесяти

Предисловие

«…Но вот слово ослушалось его, стало холодным и тяжелым, как камень. Куракин скомкал недописанный лист, швырнул в корзину, и та глухо охнула, словно и вправду в нее угодили булыжником. Куракин испуганно вздрогнул, схватился со стула, сжал высокую его спинку так, что побелели пальцы. И тут же краем глаза заметил, как колыхнулась тяжелая пурпуровая штора, глухо, от потолка до пола, закрывавшая единственное в комнате окно. Она никак не должна была ожить. Створки окна заклеены бумажной лентой еще с холодной ветреной осени, а сейчас уже жаркий май. И форточка давным-давно не открывалась, на ней сломалась ручка. Куракин всё собирался пригласить мастера, да откладывал раз за разом. Здесь был его рабочий кабинет, и никто, даже друзья, даже жена, не могли сюда зайти и не дай бог тронуть хоть одну бумажку. Уже нет друзей, нет жены, и что же – вломится через порог сантехник, бросит на стол свои инструменты, влезет на стул, обязательно наследит, обязательно пропадет какой-то лист… И потом, зачем форточка? Воздух здесь не затхл, во всяком случае, Куракин не чувствует никаких раздражающих запахов.

Закрыта форточка, заклеено окно. Но штора почему-то дрогнула, и одновременно с этим его тугое ухо уловило стук в стекло, такой, будто камешек кто кинул. Но какой камешек, если Куракин живет на пятнадцатом этаже?

Вот, опять стук, и опять вздрагивает тяжелая плотная ткань.

Ударили часы, и от их неожиданной гитарной басовой музыки перехватило дыхание. Он посмотрел на стрелки. Оказывается, сейчас раннее утро, семь часов. Кто мог стучать в такую рань? И как? Пятнадцатый этаж.

Всё глупо и нелепо.

И Куракин поступил так же. Заправил рубашку в брюки, провел пятерней по густому чубу и сказал:

– Да, слышу!

Затем он шагнул к шторе, отдернул её и тотчас пожалел об этом. Прямо на него летела огромная красноротая птица с черными злыми глазами. Она видела его и нацелилась ударить в грудь, ближе к горлу, даже уже выкинула вперед лапы с кривыми острыми когтями.

Куракин отшатнулся, успел отгородиться от птицы шторой, сжался весь в предчувствии удара и звона разбитого стекла.

Но ничего этого не случилось.

Он выждал еще несколько секунд, вытер пот со лба, потом медленно вернулся к столу и сказал при этом: «Вот в чем дело. Понятно, вот в чем дело».

Наклонился, поднял стоявшую на полу бутылку.

Бутылка была пуста.

«Вот в чем дело», – повторил он.

Ему захотелось заплакать, но он забыл, как это делается. Он сжал бутылке горло, поднял её над головой как гранату и теперь уже решительно направился к окну. Слово стало камнем, в окно стучали, красноротая птица уже не даст ему прохода. Выход один»…

Глава 1.

В этом крохотном, заваленном папками кабинете для посетителей предназначался всего один стул, простенький, с овальной дыркой в сиденье – такие в мою молодость стояли когда-то в солдатских казармах. На него я и плюхнулся.

Людмила никак не прореагировала на моё появление, даже глаз не подняла, остро отточенный карандаш её продолжал бегать по строчкам рукописи.

– Нечто конгениальное? – спросил я, имея в виду листы, которые она читала. – В такой степени, что ты даже не замечаешь любимого человека и не хочешь сказать ему здравствуй?

– Ты с утра уже выпил.

Ну хоть бы бровью повела! Складывается такое впечатление, что на эту фразу она наткнулась в тексте и сейчас раздумывает, какой знак надо в конце ставить – вопросительный или восклицательный. Нет, в принципе, Людмила знает, какой знак тут обычно красуется, когда дело касается меня, но ныне у неё, кажется, откуда-то взялось сомнение.

Вообще-то она редко когда сомневается. С ней трудно спорить. Если в чем не уверена – спросит, но если что утверждает – тут лучше не перечить. Я хорошо её знаю. Можно даже сказать, очень хорошо. Мы семь лет работаем в одном издательстве, и в жизни у нас много общего. Когда-то даже была такая пора золотой осени, когда мы вручили друг другу ключи от квартир. Ну а что тут такого, два одиночества, которым у одного костра никогда не греться. Это не я так красиво придумал, это песня такая есть. С той поры золото отлетело, осталась просто осень, те ключи на наших брелоках однажды и навсегда оказались невостребованными. Нет, мы не расстались с ними, мы ж не дети, чтоб возвращать чужие игрушки. Просто затух костер. Дождик его прибил. В одночасье. Может, по глупости, может, по недоразумению. Но нормальные человеческие отношения остались.

Людмиле шестьдесят. Она читает тексты в старых некрасивых роговых очках, говорит, что в них очень удачные линзы. Она знает, что очки портят её лицо, снимает их сразу же, если кто-то стучит в дверь и входит в кабинет. Но я не вошел, я вломился. Заметил, что она схватилась было за дужку, но поняв, что опоздала, оставила на себе эту оправу, широкую, коричневую кажется уже от времени, как мощи фараона Рамзеса.

– Я не пил. Даже с вечера.

И опять никакой реакции, карандаш с той же скоростью перемещается по строчкам.

– Так дожил, что на бутылку не хватило?

Это уже оскорбление. Кому-нибудь другому я бы нашел, что на это ответить, но Людмила вправе так говорить. Она меня тоже хорошо знает.

– Не в том дело. Вчера позвонил шеф, просил прийти.

Теперь она наконец оторвалась от чтения, нашла повод снять очки, сощурилась и тревожно спросила:

– Чтоб ты написал заявление по собственному? Он уже нашел кого-то?

Глупо признаваться, но меня радует, что у нее становятся испуганными глаза. На всём белом свете больше никого не волнует, какого черта меня вдруг вызвал главный. В издательстве все кто хотел, знал, что я числюсь там последние деньки, что терпеть прогульщика и алкаша Санин не будет, и заявил об этом во всеуслышанье на последней летучке, которую я тоже пропустил по неуважительной причине. Но по телефону он мне об этом не сказал. О другом был разговор.

– Людмилка, ты знаешь такого – Княжича? Я. Княжич. Может, Ярослав, может, Яков. Только инициал известен. Судя по роскошной фамилии, думаю, Ярослав.

Она ответила тотчас:

– Нет. Я с таким не работала. Или это который на твоё место претендует?

– Не знаю. Во всяком случае, не думал над подобным вариантом. Дней десять назад Игорь дал мне рукопись посмотреть, а вчера позвонил, чтоб принес и высказался. Я, естественно, забыл о ней, и после звонка пришлось ночь сидеть.

Игорь, Игорь Игоревич Санин, как раз и был шефом.

– Если сидел ночь, значит, стоило читать?

Я пожал плечами:

– Как тебе сказать. На фоне той макулатуры… Ну-ка, озвучь фразу, на которой ты остановилась, – я показал глазами на листы, лежавшие перед Людмилой. – Не выбирай, читай, что под карандашом.

– Это современная отечественная фантастика, автор Виталий Савельев, слышал о таком? – Людмила, как бы извиняясь, чуть отодвинула от себя рукопись. – Ты фантастику терпеть не можешь, и понятное дело, начнешь цепляться ко всему.

– Жанр тут ни при чём. И на дурацкие сюжеты я тоже закрою глаза. Хотя нет. Фантастика – как раз то, что надо. Там в космосе летают?

– Летают, – вздохнула она.

– Так вот, если автор живёт будущим, то каким языком он описывает эту будущую жизнь? Мне сейчас только это интересно.

– Будто и так не знаешь, – Людмила полезла в сумочку, достала из нее другие очки, в тонкой золотой оправе. Они красиво смотрелись на её бледном кабинетном лице, но плохо годились для чтения. Брови поднялись, на лбу собрались морщинки. – Ладно, слушай. «Небо было черным как сажа, и потому звезды походили на искры ночного костра. Ветров, стоя у иллюминатора, любовался этой величественной картиной и ощущал торжество от того, что он первый из землян добрался в такую глубину космоса». Хватит?

– Это еще куда ни шло, – сказал я. – Человек что-то читал, что-то запомнил. Ночь как сажа, туман как молоко, звезды как искры…

– Про туман тут ничего нет.

– Значит, или уже было, или еще будет. Ты скажи мне об этом, когда встретишь. Раз твой Ветров ощущает торжество перед величественной картиной бытия…

Людмила нахмурилась. Я её достал, и она готова дать мне сейчас отлуп, даже не ожидая окончания моей реплики.

– Во-первых, не бытия, а космоса, что далеко не одно и то же, во-вторых, Ветров не мой, а достояние человечества. В-третьих, автор романа очень уважаемый человек, у него десяток книг и даже литературная премия. К тому же, он относительно молодой и перспективный, ему и сорока нет. Съел?

Она улыбнулась, но улыбка вышла не очень веселой. Видно, понимала, что строчку про молоко и туман обязательно найдет. У нее хороший вкус, чувство слова, но что делать, если в серых толстых папках, покоящихся вдоль стен на открытых стеллажах как дохлые жирные крысы с хвостами-тесёмками, ничего приличнее торжествующего космонавта Ветрова не найти.

– Да я что, Людмила Анатольевна, я съем. Но мне за Михаила Юрьевича обидно. Ему-то каково…

Читать отсюда

Она поняла, что это капкан. Она сто раз попадала лапкой в такие капканы. Но любопытную куницу опыт мало чему учит. И Людмила, конечно же, спросила:

– А причем тут Лермонтов?

– Он не натворил на десять томов. Более того, при жизни ни одна его драма не была опубликована. И с литпремиями как-то… Теперь о молодости. К двадцати пяти Михаил Юрьевич написал по сути всё, чем можно гордиться. И к этому сроку у него вышли всего две небольшие книжки – стихов и прозы.