Иван Козлов – Старше шестидесяти (страница 3)

Конечно, на подобные вопросы начальство вполне может не отвечать, Санин и не ответил. Он наконец оторвал зад от стола, подошел к своему кожаному креслу, но опускаться в него не стал, скрестив руки на груди. Атлет. Такие фигуры ваял афинянин Леохар, мир до сих пор восхищается его Аполлоном Бельведерским. Покатые плечи, широкая грудь. В молодости Игорь занимался греблей, даже серебро на Европе получал, и не обрюзг, не оплыл жиром, по вечерам бегает в тренажерный зал, сидит на диетах и в меру пьет.

пауза

– Алексей Иванович, набросай рецензию, небольшую, на пару страниц. Я думаю, там же что-то дотянуть надо, поправить, так?

– Надо. Есть пара фактических ошибок.

– Вот-вот. Напиши об этом. Хорошо, если сделаешь прямо сейчас, продиктуй Элле, а то уйдешь домой, закрутишься там…

– Запью, думаете?

Санин наконец сел в кресло, вытащил из ящика стола тонкую папку, раскрыл ее перед собой, однако приподнял так, чтоб текста я не увидел:

– Понимаю, когда пьют, но дело не страдает. А тут – на совещания не приходишь, с чтением рукописей затягиваешь, авторам отвечаешь некорректно…

– Почему же некорректно, Игорь Игоревич? Я понимаю, это Головин нажаловался. Я ему просто честно отписал, что литература – не его удел, поскольку он не владеет словом.

– Головин все же профессор, опытный дорожник, его работы по возведению мостов знают в Европе…

– Кто же против? Мосты у него получаются, пусть ими и занимается. Ну не берется же он проектировать космолет для полетов на Луну, правильно?

– А причем тут космолет? – не понял шеф.

– А причем тут литература? У нее есть тоже свои законы, свои требования, а кроме того, от человека, решившего взяться за перо, требуются хотя бы задатки…

– Так, – перебил меня Санин, закрыл папку и отправил её обратно в стол. – В общем, скрывать ничего не буду, Алексей Иванович. Приказ на твоё увольнение подготовлен, уже хотел подписать его, но тут как раз Людмила Анатольевна зашла, я решил с ней еще раз посоветоваться… Она тоже права. Авторы, с которыми ты работаешь – их тиражи расходятся как мимозы перед мартовским праздником. – Он ткнул пальцем в сторону телефона. – И вот звонят и просят, чтоб их рукописи смотрел именно ты. Как это издательству не учитывать? Потому приказ я не подписал, пусть полежит. А ты делай выводы и продолжай работать.

Я поднялся со стула:

– Рецензию для Княжича делать за вашей подписью или за своей?

– Как посчитаешь нужным. Хотя, нет, лучше за моей. Но только чтоб это не отписка была – потеплее, полиричнее. Впрочем, не мне тебя учить.

Читать отсюда 2

Глава 2.

В бухгалтерии выдали зарплату без всяких удержаний. Это настолько меня тронуло, что я забыл о ночных своих планах – о них речь будет ниже – и завернул в знакомый магазинчик. Уже подойдя к прилавку, решил было, что сам по себе заход сюда еще ничего не значит, водку не попрошу, можно, к примеру, взять кружок краковской, или сыра к чаю, но, увы, меня здесь хорошо знали, и рыжая Зина тут же выставила на прилавок бутылку «Столичной». Отказываться было грешно, ведь пришлось бы объясняться, отчего это я изменяю своим принципам, а говорить на эту тему не хотелось, особенно с Зиной.

Зина была рыжая блондинка – так я её называл про себя. Удивительно привлекательное кукольное лицо, огромные голубые глаза, светлая не загорающая кожа. В юности, наверное, у нее была эталонная для моделей фигура, но и сейчас, в пятьдесят, ничто не портило эту женщину. Да, сантиметры прибавились, однако очень даже пропорционально, только грудь смотрелась краше нормы, но разве это плохо?! Что не изменилось в рыжей Зине – святая детская тяга к комплиментам таких сволочей, как я. Это патология, конечно. Семь ухажёров у нее было, среди них – инженер-метростроевец, киноартист, футболист высшей лиги и даже конструктор с мировым именем, и все они не прижились в ее уютном гнездышке с европейским ремонтом, богатым столом и дорогими гардинами на окнах. Я мог тоже быть в этом списке, но, слава богу, оказался великим трусом. Тогда я только начинал работать в издательстве, приходил в магазин именно за водкой. Однажды зашел уже после дружеской посиделки в своем кабинете с авторами и наговорил рыжей Зине гору красивых слов, даже ПастернАка прочел:

Под ракитой, обвитой плющом,

От ненастья мы ищем защиты.

Наши плечи покрыты плащом,

Вкруг тебя мои руки обвиты,

Я ошибся. Кусты этих чащ

Не плющом перевиты, а хмелем.

Ну – так лучше давай этот плащ

В ширину под собою расстелем.

Она хлопала своими длинными ресницами, не приклеенными, а данными природой, так, как хлопают восторженные зрители в ладоши. А потом сказала: «Я сменяюсь через час, дома у меня есть осетрина и коньяк. Коньяка полбутылки, но я пью мало, а если вам не хватит – скажите сразу, я захвачу еще». Как же гадко и скользко я себя повёл: стал придумывать о важной встрече, которая у меня сегодня и которую при огромном моем желании пойти в гости к Зине никак нельзя отложить. Она близоруко щурилась и кивала на каждое мое слово, потом сказала: «Если вы боитесь, что я вас в постель хочу затащить, то напрасно! Никогда! Я вступаю в отношения только на законных основаниях, после регистрации, и никому не делаю исключений, даже если человек мне нравится, вот как вы». Фраза «вступаю в отношения» мне как-то немного резанула слух, я бы эту мысль сформулировал более прямолинейно, но далее наш разговор стал еще более занимательным. «Я только хотела, чтоб вы меня познакомили с ПастернАком». «Но, видите ли…» «Нет, я понимаю, он, слышала, уже умер»… «И давно», – кивнул я. «Да, я знаю. Когда песню для фильма «С легким паром» написал. Но вы бы мне рассказали о нём, он же еще чего-то писал, кроме песен. Я так люблю слушать! Ну если сейчас не можете, то когда-нибудь, когда скажете».

Идя из магазина домой, в пустую неухоженную квартиру, я выругал себя за то, что соврал насчет дикой своей занятости…

Давно это было, очень давно, уже после этого в ее жизни появился Вова-Солнце, но о нем в двух словах не скажешь, при случае вспомню то время подробнее, а пока – пока беру адресованную мне бутылку и смотрю на витрину с закуской. Рыжая Зина всё понимает без слов, зная вкусы постоянного клиента, взвешивает сыр и краковскую колбасу:

– На одного, или гости намечаются?

– На одного, – говорю я.

– Одному пить вообще-то не рекомендуется.

– Пить вообще не рекомендуется, – то ли соглашаюсь, то ли возражаю я и вдруг помимо желания делаю ей признание. – Я с сегодняшнего дня завязываю.

– А это? – указывает она взглядом на столичную.

– Это чтоб волю свою проверить. Легко бросать, когда под рукой нет бутылки. Я её поставлю на самое видное место и буду показывать ей фигу.

Рыжая Зина распахивает ресницы:

– Вы сильный человек.

– Я сильный пока только в своих желаниях. В желаниях многие – львы.

– А на деле – зайцы?

– Вот и проверим.

Четыре часа дня. Ну что в это время делать дома? Жрать колбасу? Испытывать силу воли, поглядывая на пол-литру? Да нет, чего испытывать-то. Сказал – завязал, значит, завязал. Сейчас о высоком хочется думать и говорить, потому – еду в Измайловский парк, туда, куда частенько просится душа. Остров, царские палаты, яблони, еще не в цвету, кольцевой пруд с горбатым мостиком. С мостика надо спуститься сразу вниз и идти вдоль берега. Тут любят выставляться «скандинавки», одинокие женщины, не потерявшие надежд на лучшую долю. Они лишь делают вид, что усердно занимаются дурацкой ходьбой с лыжными палками. Нет, у них другая задача – стать желанной приманкой для благородного хищника.

ОГстановка

Ну пусть хотя бы и не такого уж благородного, и пусть он приманку эту даже не заглотит, а так, заденет бочком, чуть притопит поплавок, чтоб сердечко, как тот самый поплавок, дрогнуло, и круги пробежали по глади души. Один, второй, третий мимо проходят – козлы, ничего-то они в жизни не понимают, но четвертый, пусть даже пятый-десятый заметит вдруг и накачанную её попку, и плоский животик, и румянец на щеках. «Женщина, что ж вы себя мучаете»… Она, конечно, не остановится, но при повторной встрече, пусть не в этот день, пусть хоть через неделю, уже улыбнется ему как старому знакомому, и если улыбка будет принята – о, это понятно сразу, принята она или нет, – вот тогда можно будет что-то ответить, для начала коротко, не останавливаясь, но ёмко, с юморком, мол, что, я вправду выгляжу измученно? – и плечики при этом расправить, и задницей, задницей как веером…

Я наживки не глотаю, я гляжу сквозь «скандинавок» и иду к старому черному пню. Если повезет, я найду здесь удивительного собеседника. Того, с кем как раз и можно говорить о высоком.

Ну вот, повезло.

Он сидит на корточках у воды и видит лишь колокольчики своих донок. Ему тоже немногим за шестьдесят, мы и комплекции одинаковой, только вместо моей бурной седины у него белая и нежная, как грудь скромной женщины, лысина. Она не загорает под весенним солнцем, поскольку спрятана под ермолку. Впрочем, ермолка звучит уже слишком по-русски, точнее будет называть при хозяине эту вязаную тюбетейку кипой.

– Шолом алейхем, старый еврей!

Не поворачивая головы, он косит на меня глазами и бубнит в ответ так тихо, что я лишь догадываюсь: есть там слово антисемит.

– Выпить хочешь? Или сейчас употребляешь только пейсаховку на изюме?