Иван Коваленко – Я тебя не знаю (страница 7)

Особенно запомнилась ему одна история – про руководителя какой-то советской фабрики, который был (конечно же) печален и молчалив. В конце концов он перестал приходить на работу, а когда его нашли в глубокой депрессии дома, то обнаружили на столе листок со словами: «ХРИСТОС С ВАМИ».

Для обычного советского читателя это должно было означать, что руководитель фабрики сошел с ума. Но Тимофей Александрович понимал: Меттер имел в виду совсем другое, и восхитился тем, как можно придать вещам такие исключительные образы – для одних обманчивые, а для других удивительно яркие и спасительные.

Несколько сотен страниц, и половину из них он успел прочитать за ночь, пока не понял наконец, что наступило утро.

Алиса и Александр Иванович. Увидев его, она поднялась со скамейки.

– Хочу показать вам кое-то, – сказала она.

Ни «здравствуйте», ни «извините».

Ведьма-искусительница. А он ее сподвижник. Или просто – попавший под чары.

На улице было не так мрачно, как накануне, – целый день светило солнце. Возможно, солнечный свет накопился во всем вокруг и какое-то время еще будет незаметно сочиться: из деревьев, каменных стен и листьев на земле.

Они шли минут десять, а потом поднялись по лестнице какого-то доходного дома.

Все в подъезде было обшарпанным, но благородным, подобно тому, как сохраняют свою стать некоторые вещи из прошлого. Конечно, что-то не вписывалось в антураж – например, клетчатая плитка на полу между этажами, ее наверняка положили позже, когда отвалилась та, что была сначала. Поэтому казалось, что дом неуклюже залатан.

Александр Иванович знал: такие подъезды очень любят показывать на фотографиях и приводить сюда экскурсии. Они кажутся ценными сами по себе, но, положа руку на сердце, в нем самом подобная старина не вызывала никакого благочестивого отклика. Но все равно красиво и очень тяжело для подъема: лифта нет, поэтому несколько пролетов они прошли пешком.

«Возможно, она захочет меня убить», – вдруг подумал Александр Иванович. Хотя с чего он вообще взял, что Алиса на такое способна? У нее кто-то умер, и за ней следит полицейский, но это еще ничего не доказывает. А вот то, что ждать от нее можно чего угодно, это да…

Комната оказалась рабочим помещением. Тут кто-то творил (она?). Все полотна были перевернуты, а какие-то спрятаны под покрывалом. Пара венских стульев – на одном сидел он, а у другого стояла она. В ее руках две картины (или фотографии?) – «лицом» к себе.

«Все это спектакль», – подумал Александр Иванович, а она актриса собственного театра. Либо сумасшедшая.

Немного подождав, Алиса повернула к нему оба полотна.

– Что вы о них скажете? – спросила она.

Простой вопрос, который требовал простого ответа. Некоторое время Александр Иванович смотрел на изображения, открывшиеся перед ним, а потом произнес:

– Они были написаны разными людьми. От картины слева исходит свет. А та, что справа, напоминает некое саморазрушение.

Алиса кивнула, словно в знак согласия.

– Однако написал их один человек, – сказала она.

Потом направилась к стене и принялась одну за другой переворачивать остальные работы. В ее действиях была система: Алиса шла от левой стены к правой, и в том, что открывалось его взору, тоже была система – погружение в безысходность.

«Ощущение, что человек погибал, – подумал Александр Иванович, – или запутался в жизни».

– Теперь вы видите? – воскликнула девушка, когда закончила переворачивать картины. – Видите?

Александр Иванович переводил взгляд с одной картины на другую. Страха не было. Скорее любопытство, а еще легкий дискомфорт оттого, что он оказался вовлечен в историю, к которой не имел никакого отношения.

– Это его работы, – сказала она. – Всего полтора года. Он распадался на части.

…Когда они вернулись на улицу, стало холоднее. Александр Иванович поднял ворот плаща. Легкий ветер. Алиса была без шапки.

– Что говорит следователь? – спросил он.

– Вы же оба следите за мной, вот и поговорите друг с другом. Я-то тут при чем?

Иногда Тимофей пробовал смотреть на Варвару как на женщину. Вполне хороша собой. В ней была стойкость, и в ней же присутствовала слабость. Со стороны могло показаться, что она хорошо ладит с обеими своими ипостасями, но Тимофей знал, что все не так и Варвара блуждает между ними, пытаясь то зацепиться за одно, то скрыться от другого.

«Любая одежда тебе идет, и всякая прическа к лицу», – говорил он, когда Варвара приходила в каком-то новом образе. Но слова его были неправдой, потому что не во всех обличиях он ее заставал. Конечно же, у этой женщины должны быть образы, о которых он может только догадываться, а ей хватает сил оставлять их за пределами работы.

Работа и ничего, что вне ее. Дальше этой границы они перейти себе не позволили. Все-таки она замужняя дама, а он порядочный человек.

Сейчас вечер. И они сидят в полицейской столовой.

– Представляешь, – сказала Варвара, – сегодня я блуждала по аккаунту одного человека. Он, конечно же, ненормальный. Двадцать четыре обличья. Мужчины, женщины, девочки, мальчики. От их имени он писал сообщения и был так правдив! Не скажи мне, что это пишет один человек, я бы никогда не поверила. Для каждого аккаунта он заводил свои сим-карты, потом переходил на общение в мессенджеры, там продолжал играть свои роли и делал все настолько хорошо, что как бы вдруг становился лучшим товарищем для собеседника. Компанией для одинокого, успокоением для суетливого, утешителем для брошенной.

– Все заканчивалось деньгами?

– Разумеется.

– А было что-то необычное?

– Нет, все оказывалось максимально просто. Месяц общения, никакой пошлости, все на самом целомудренном уровне, а потом – бац, с ним или ней что-то происходит и «нужна помощь». Все ситуации были хорошо спланированы и обставлены. Поэтому просьба о пяти или десяти тысячах рублей выглядела вполне нормально.

– И какая его «зарплата» за месяц?

– В сентябре сто двадцать, в октябре – сто шестьдесят.

– Не густо.

– Но больше ему и не надо. Он же это не из-за денег делает.

– Ну конечно.

– Представь себе!..

Иногда ему хотелось прийти к ней в гости и увидеть наконец того самого человека, о котором она почти не говорит, и непонятно, что о нем думает.

Что бы Тимофей сказал ему? О том, что Варвара – хороший полицейский и все, что она делает, правильно? Но все, что правильно для полиции (страны и человека), может стать ошибочным для семьи. И здесь он не претендовал на роль эксперта, поскольку сам ни разу не был женат, да и отношений с женщинами у него почти не было. А когда они вдруг возникали, то Тимофей невольно терял в себе способность «слышать», и это настолько пугало его, что все встречи и свидания становились скоротечными. Ни о сожительстве, ни тем более о браке не могло быть и речи.

– Но тебе нужна жена, – сказала однажды Варвара. – Ты же сам говорил мне, семья – это космос. Зачем себя его лишать? Из страха потерять свой собственный космос? Но ты его не потеряешь. А если что-то в тебе пропадет с появлением человека, который будет тебе поддержкой и опорой, значит, все эти способности и ощущения в конечном итоге были не так важны.

– Шутишь?

– Нет.

– Тогда, может быть, тебе самой начать работать не ночью, а днем?

– А никто и не говорит, что я сильная и разумная. Я просто мастак давать советы.

В воскресенье утром Тимофей сидел в своей машине и наблюдал, как асфальт, покрытый тонкой коркой льда, отражал солнечный свет. В нескольких метрах от него – дом, где живет Алиса. Он следил? Дело закрыто, поэтому преследовать женщину он не имел права. Просто ждал. Возможно, что-то произойдет, а возможно – не произойдет ничего. Только что он видел, как она раздвигала шторы. День начался.

В памяти всплыл последний, пятничный «допрос» – допрашивал не ее, а молодого человека, который также долгое время казался «тишиной».

«Мы подозреваем его в нескольких нападениях на женщин, – объяснил коллега. – Улики только косвенные. Нужна помощь».

Помощь? Хорошо.

Но в какой-то момент Тимофей даже испугался: а не происходит ли что-то с ним самим, если люди вокруг стали неощутимыми. Вот, например, этот мужчина: ему нет тридцати, хорошо сложен, на вид и не скажешь, что ненавидит женское естество. Нелюбви к себе тоже не ощущалось. Почему он непроницаем?

Есть последний предел, после которого не выдерживает никто, – двадцать восьмая минута. Именно в этот момент Тимофей как бы невзначай кладет на стол вещицу – что-то, что косвенным образом связано с преступлением. Вернее, не с самим злодеянием, а с идеей поступка. На этот раз фотографию женщины. Тимофей достал ее из папки, которая все время лежала в середине стопки. Со стороны все выглядело так, что он всего лишь продолжает изучение бумаг. Женщина на снимке не одна, с ней младенец. Женская суть в одном мгновении.

Тимофей увидел, что человек напротив едва заметно повернул голову в сторону фотографии, и наконец-то оно появилось – напряжение. Одновременно посадка человека напротив стала чуть менее естественной, а кончики пальцев словно окаменели. Все это едва заметно. Возможно, и не поменялось ничего – ни в его позе, ни в пальцах, но гармония была нарушена. Эту тональность он хорошо знал – ненависть и прячущаяся за ней обида. А ведь изображение матери и едва родившегося ребенка должно успокаивать!