Иван Коваленко – Я тебя не знаю (страница 9)

Он и раньше знал, во время тех или иных «подвисших» дел, что ему по-настоящему неймется, как бы поскорее все разрешилось. Но эмоции, как правило, находились под его контролем – ему всегда удавалось смотреть на ситуацию «сверху», а значит, в определенной степени управлять ею. Здесь же что-то иное. И не успокаивали ни слова Варвары («Ты слишком зациклен. Она просто обнажила какую-то слабую сторону в тебе, а ты смириться с этим не можешь»), ни время.

Кстати, об отпевании и похоронах, которые прошли пару дней назад. Алисы там не было – только несколько родственников и друзей со стороны усопшего. Да сам Тимофей.

С ним вежливо здоровались: одни считали его родней погибшему, другие – знакомым. Для всех он был представителем «другой стороны», но в итоге не получил от происходящего почти никакой информации.

В какой-то момент он заговорил с девушкой, которая, как и он, была никак не связана с остальными людьми.

– Вы хорошо его знали? – спросил Тимофей.

Она кивнула.

– Все как-то неожиданно, – пробормотал он.

Она не смотрела на него, но в ее душе происходила борьба.

– Я знала, что она не придет, – произнесла наконец девушка. – Сделала все, чтобы Давид умер. Иногда мне казалось, что их отношения – забавная игра с ее стороны, «как долго он протянет». Давид отдавал ей все силы, а она их брала, брала и в итоге забрала все до последнего.

– Вы были с ней знакомы?

– Видела пару раз. А с ним я сама встречалась некоторое время, хотя он меня бросил, и я, по идее, должна его ненавидеть. Но ненавидеть Давида невозможно. Это был светлый человек, который всем дарил надежду, и я никогда не поверю, что он был счастлив, живя бок о бок со своей противоположностью. Свет и тьма. В одну из встреч мы провели вместе минут пятнадцать, столкнувшись на одном мероприятии, в другую – и того меньше. Оба раза он был с ней. И я не могла отделаться от мысли, что между ними, да, действительно что-то есть, но совсем не то, что должно быть между любящими друг друга. Он был на одном уровне, а она – на другом. И их миры искрили при соприкосновении. Вернее, искрил только его, а ее издавал что-то вроде глухого удара колокола. Понимаете?

Тимофей медленно кивнул.

– И еще мне почему-то кажется – вернее, я знаю точно, – он не собирался умирать. Хотя его последние работы и были сплошь печальными. Но такие, как он, не сходят с ума настолько, чтобы оборвать свое существование. Я жила с ним какое-то время, и есть вещи, которые в человеке не исчезают и не появляются – даже если судьба забрасывает его на дно.

Девушку звали Екатерина, и она не была похожа на человека, который что-то себе надумывает. Но ревность – страшная сила, порой она прячется под другими обличьями, и быть уверенным, что вся описанная картина была в точности такой, Тимофей не мог. Тем не менее в словах Екатерины было что-то созвучное его собственным предчувствиям.

Иногда Тимофей представлял свою жизнь как альбом с фотографиями, где все снимки об одном и том же – например, о воде, которая набегает на берег, или о небе. Что может быть скучнее?

Но именно это и отличало его от большинства людей вокруг – умение различать нюансы и созерцать бесконечное. И в его собственном альбоме была не одна фотография, а сотни. И все они были историей, которая растянулась на много лет, и одной судьбе известно, сколько еще она продлится.

Историей про то, как пространство, разделенное на время и расстояние, каким-то образом исчезает и появляются другие измерения. Почувствовать их можно, слушая, например, классическую музыку. Или любуясь небом, которое вдруг оказывается усеяно миллиардом звезд, – самая настоящая картина из прошлого. И кто после этого скажет, что время нельзя повернуть вспять!

«Тимофей, – говорила ему Варвара (снова она), – никому не рассказывай, о чем думаешь. Тебя и так считают странным».

А иногда ему казалось, что его существование похоже на шар, который медленно катится по поверхности. Геометрическая фигура на плоскости – одинаковая со всех сторон, почти что идеальная, но не в ее власти, что произойдет через некоторое время – свалится она в бесконечность или, сбавляя скорость, постепенно остановится.

Иными словами, он так и не определился, как относиться к жизни, а точнее, к ее концу. Будет это дверью в новый мир (в чем, конечно же, уверен отец Сергий и все его прихожане) или все окажется стеной, за которой пустота и небытие. Обе картины страшны, но вторая скорее безысходна.

Что же, мысли о смерти его посещают. Значит, он все еще жив.

Быть самим собой. Этому Тимофей начал учиться еще в юности, когда избегал любых компаний и часами гулял в одиночестве – по Москве или железнодорожным путям, если находился за городом. Отвергнув себя от мира, он обретал покой, и в выборе этом было неосознаваемое на тот момент стремление уйти от всего, что имело начало и будет иметь конец.

Казалось, его обволакивал покой, который уходил сразу же, как только Тимофей возвращался к повседневной жизни: родителям, школе, институту или общению с теми, с кем нужно общаться. Социальная жизнь, конечно же, дарила ему яркие моменты, но все они в конечном итоге что-то отнимали у его внутреннего мира, и заполнить пустоту он мог только одним способом – оставшись совершенно один, когда никто даже теоретически не мог его потревожить. На берегу реки или в глубине леса.

В Москве тоже есть такие места – например, шлюз на Яузе. Постройка сталинской эпохи. Людей вокруг не видно, только беспрерывный шум воды. Иногда летом он садился на скамейку рядом с плотиной, где робкая Яуза срывается вниз, становясь водопадом, и слушал. «Звуки природы и есть тишина», – думал он.

Иногда, если было солнечно, он мог снять майку, закрыть глаза, и тогда, казалось, город вокруг пропадал окончательно, а сам он оказывался где-то на отшибе Вселенной.

Поэтому так тяжела ему та реальность, в которую все глубже погружается человек, когда в любой момент кто-то может написать или позвонить. А если ты отключаешь все средства связи, то выглядит это как трусливый жест, который нужно объяснять.

«Все лишает нас покоя, и рано или поздно мы утонем в этом», – сказал он однажды Варваре, в один из дней, когда ему было особенно печально.

«Кроме тебя, у меня никого нет», – сказал он в другой раз и сам удивился, как жалостливо прозвучала его мысль. Но Варвара поняла, что за этими словами не нужно видеть ничего, кроме факта.

«Я бы хотела ответить то же самое, но это будет неправдой», – ответила она и мыслями ушла куда-то в себя – возможно, в очередной раз решала, как поступать с браком. С союзом, который, похоже, оставался только на бумаге. А может, и нет.

Рассказывать о том, как Тимофей оказался в полиции, смысла особого нет – оказался, и все. Однако его привычка «покидать мир» никуда не исчезла. А со временем выяснилось, что это может очень помогать: его молчаливые допросы родились именно так и причем случайно. Его попросили посидеть некоторое время с человеком, которого подозревали в ограблении. Это было вне правил (как и впоследствии все подобные встречи), никаких сеансов молчания на тот момент еще не существовало, но в тот день он вдруг «ушел в себя».

Тимофей сидел за столом и блуждал где-то в глубинах своего сознания. Неизвестно, сколько точно это продолжалось, но в какой-то момент Тимофей понял: все вокруг, что соприкасалось с его внутренней «прогулкой», стало невероятно ощутимым. И во всем (в первую очередь в человеке, который сидел с ним в комнате и тоже молчал) стали раскрываться мотивы, которые до этого были скрыты – и от всех, и от него самого.

В тот раз он понял, что этот подозреваемый, который невольно стал для него первым экспериментом, действительно тот, кого разыскивают коллеги. Поэтому он так и сказал: «Не знаю, сколько у вас улик, но это точно он». И оказалось, что Тимофей тем самым помог следствию – улик действительно почти не было, были лишь косвенные факты. Но тон, которым говорил Тимофей, был настолько уверенным, что следователь поверил ему и даже решил сыграть ва-банк, надавив на подозреваемого. Тот в итоге раскололся, и дело было моментально раскрыто.

Потом подобное произошло еще несколько раз – Тимофей сам начал просить подсаживать к нему задержанных. И каждый раз выносил «вердикт». Ни разу не ошибся.

На самом деле он не развлекался. Это было искусством балансировать между уходом в себя и чтением пространства. Между процессом и целью. И в этом мастерстве при данных конкретных обстоятельствах он достиг небывалых высот. Он действительно никогда не ошибался. Однако несколько раз отказывался выносить «вердикт», когда понимал, что не может на тот момент «слышать». И всякий раз это происходило в период, когда он встречался с той или иной женщиной – существами, которых он приучился теперь сторониться.

И опять Алиса становится особой точкой в его пространстве. Допрос, во время которого он ничего не услышал, но что-то «узнал». И это родило в нем такой силы нетерпение, что справиться с ним оказалось невозможно.

Что это – загадка, которую нужно разгадать, или ступень к чему-то новому в его жизни? А может быть, первый сигнал: все, что в его существовании было привычным, скоро растает? Поэтому возникала нервозность, а ее Тимофей не любил больше всего. Называл волчицей. Диким зверем. Подругой луны.