Иван Конев – Записки командующего фронтом (страница 4)

Нижний Новгород в 1932 году был переименован в Горький. В городе любили Нижегородскую дивизию, гордились ею, знали и командиров. И кстати, нам ни в чем никогда не отказывали. Как ни трудно было в городе с жильем и со снабжением, областные организации находили способы обеспечить размещение командного состава, решали вопросы квартир, ремонта казарм, заботились об улучшении питания воинов. А тогда ведь со всем этим было не так-то легко, были трудности. Партийные организации дивизии входили в районную партийную организацию. Я был избран членом обкома, а потом и членом бюро Нижегородского обкома, близко познакомился с его секретарем А.А. Ждановым и постоянно ощущал его внимание к делам дивизии.

В Нижнем Новгороде я получил большой практический опыт командования полком, затем и дивизией. Надо было овладевать теорией. И вот в 1932 году я был направлен на учебу в Военную академию имени М.В. Фрунзе. Окончил ее летом 1934 года.

Советская военная мысль в те годы решала ряд актуальных задач. И, как выяснилось в период Великой Отечественной войны, наука, которую нашему брату преподавали в академии, правильно определяла характер предстоящей вооруженной борьбы. Новые теории зарождались, конечно, не только в академии, но и в войсках, на опытных учениях, маневрах, и академия всегда была тесно связана с военными округами, с войсками. В академии мы изучали и разрабатывали так называемую теорию глубокого боя и глубокой операции. Это была принципиально новая теория вождения массовых армий, оснащенных разными видами современного оружия – танками, авиацией и т. п. Нас познакомили с соответствующими разработками М.Н. Тухачевского и Б.М. Шапошникова (когда я учился, он был начальником Академии имени М.В. Фрунзе). Известны были нам труды крупного теоретика и в то же время практика оперативной подготовки В.К. Триандафиллова, он был начальником оперативного управления Генерального штаба. Было ясно, что будущая война – война моторов. Наши занятия в академии проходили в теоретических дискуссиях, в обмене опытом. Хочу подчеркнуть – жажда глубоких знаний была характерна для военной академии того времени. Это чувствовалось в аудиториях. Спокойно и выдержанно звучали на занятиях оценки обстановки, разного рода суждения, готовились приказы, но как шумно все это обсуждалось в перерывах, в коридорах, где всегда шли яростные споры о том, как лучше обороняться, как нанести удар, как лучше наступать. Думаю, что слушатели многих поколений, читая это сейчас, тепло улыбнутся, вспомнив, как на теоретических занятиях, в групповых упражнениях и военных играх мы обсуждали вечный вопрос, каким флангом обороняться, каким флангом наносить удар!

Много воды утекло с тех пор, а до сих пор памятно беззвучное передвижение войск на картах, почти осязаемое слушателями, памятны те бескровные бои и сражения. Мне до сих пор дороги старый дом на Кропоткинской улице, где тогда была академия, с его печным отоплением, чуть пахнущим дымком сухим воздухом, его теплые и тихие аудитории, из которых ушли на большую военную дорогу наши офицеры, генералы и маршалы. Всегда добрым словом вспоминаю начальника академии Бориса Михайловича Шапошникова, человека большой военной эрудиции. Его внимание к подготовке слушателей, особенно нашего особого факультета, мы испытывали постоянно. Это создавало очень благоприятную обстановку. Он часто заходил к нам, по-дружески беседовал. А нужно сказать, что памятью он обладал феноменальной, был прямо ходячей энциклопедией. Каких только знаний не накопил этот старый генштабист, человек творческой мысли. К тому времени он выпустил уже свой капитальный труд «Мозг армии».

Интересно проходили лекции Дмитрия Михайловича Карбышева, участника Русско-японской и Первой мировой войн, замечательно знавшего кадры старой царской армии. Слушатели любили его, он был для нас как отец родной. Лекции по военно-инженерному делу он читал так, что этот сухой предмет становился самым живым, ярким, интереснейшим.

Взлет военной мысли тогда уже мог опираться на новые, исключительные возможности, открываемые победами социалистической индустрии. Появление танковых, авиационных соединений давало право нашим военачальникам ставить войскам небывалые дотоле задачи, принимать оригинальные решения. Наряду с подготовкой управления войсками на возможных театрах будущей войны слушатели особой группы учились вождению танков, сдавали зачет на штурманов, вели артиллерийские стрельбы на батареях, знакомились в море с кораблями и подводными лодками.

К сожалению, мы не смогли применить теорию глубокого боя и операции в начале Великой Отечественной войны при отходе от границ. Нет в военном искусстве проблемы более сложной, чем оборона при отходе войск. Особенно трудно армии остаться без средств ведения глубоких операций: без танковых и авиационных соединений. Правда, истины ради я должен сказать, что и в тяжелых условиях начального периода войны мы находили способы организовывать успешную оборону, знали тактику действий противника и готовили ему противодействие. Против глубоких ударов фашистских танковых дивизий мы создавали артиллерийские и противотанковые районы.

Следующий этап моей жизни начался, когда меня назначили командиром 37-й стрелковой дивизии, расквартированной в городе Речице, в Белоруссии. С ней я участвовал в Белорусских маневрах 1936 года.

Дивизия тогда получила положительную оценку, организовав по указанию командующего войсками И.П. Уборевича оборону «синих» в духе современных требований. Эта оборона была многополосной, глубокоэшелонированной, с системой траншей, ярко выраженными батальонными районами и противотанковой системой огня. Это было новое. Система противотанкового огня была организована и на переднем крае, и в тактической зоне обороны, и по всей оперативной глубине.

Оперативный размах маневров был очень большим. Командование дивизией в Белоруссии, участие в маневрах в передовом по тогдашним временам округе мне как командиру дивизии дало очень много. Маневры были очень поучительны, очень интересны. На них присутствовали народный комиссар обороны Климент Ефремович Ворошилов, представители военных делегаций Англии, Франции и Югославии. Особенно успешно был выброшен большой парашютно-воздушный десант.

За эти учения я получил благодарность и был награжден именными часами.

Позже Иероним Петрович Уборевич выдвинул меня командиром 2-й Белорусской дивизии, которая была расквартирована в столице Белоруссии Минске. Это была особая дивизия, на положении гвардейской. Она была лучше других экипирована, полностью укомплектована, на всех учениях, маневрах и парадах всегда представляла Белорусский военный округ. К тому же 2-я Белорусская дивизия находилась на главном, Минском, оперативном направлении. Я командовал этой дивизией с конца 1936 года до середины 1937 года. Здесь я также приобрел большой опыт, в частности опыт взаимодействия с танковыми войсками, проведения тактических учений с боевой стрельбой.

В Минске стояла очень хорошая 21-я танковая бригада, полностью укомплектованная современными танками. Эта танковая бригада под командованием Бабкова и 2-я Белорусская дивизия всегда находились в полной боевой готовности и содержались по штатам военного времени. Так как Белорусский военный округ был самым крупным, расположенным на важном оперативно-стратегическом направлении, то и другие соединения и части этого округа были укомплектованы почти до штатов военного времени; подбор кадров, естественно, проводился в этом округе под контролем самого командующего. Кадры были, я должен сказать, подготовленные. Знания и опыт, полученные на окружных учениях и маневрах довоенных лет, сказались позже, в годы Великой Отечественной войны. В минском гарнизоне стоял кавалерийский корпус, которым командовал Георгий Константинович Жуков. Он был начальником гарнизона города Минска, и наши добрые отношения завязались во времена, когда мы вместе служили в Белорусском военном округе.

В июле 1937 года в сложной обстановке проходила партийная конференция, обсуждавшая разные дела Белорусского военного округа. Когда конференция закончилась, меня вызвал к телефону заместитель начальника Главного политического управления А.С. Булин и попросил срочно выехать в Москву к наркому обороны К.Е. Ворошилову. Цели вызова он не объяснил, а только предупредил: «Захватите с собой пару белья, больше ничего не берите. Все указания получите здесь, в Москве». В то время такой вызов мог озадачить, но я отгонял тревожные мысли. В Москве на Белорусском вокзале меня встретил представитель секретариата Народного комиссара обороны и сказал, что сразу же поедем в наркомат.

После выяснения ряда вопросов К.Е. Ворошилов спросил меня, знаю ли я Дальний Восток. Я ответил, что знаю, воевал там, прошел до Владивостока включительно. Знаю ли я Монголию? Ответил, что Монголию немного знаю: наша 2-я Верхнеудинская дивизия находилась на границе с Монголией и Маньчжурией, когда там развертывались бои за освобождение Забайкалья от банд Семенова, и я хорошо представляю себе весь район, особенно восточную часть Монголии, ее бескрайние степи, характер ее местности. К тому же 2-я Верхнеудинская дивизия принимала участие в ликвидации банд И. Дитерихса. Ворошилов тогда сказал: «Нам нужно послать в Монголию представителя – советником при Монгольской Народной армии. Как вы смотрите, если мы вас назначим на эту должность? Справитесь ли вы с ней?»