Иван Киреевский – Том 3. Письма и дневники (страница 77)

92. А. П. Елагиной

<…> Третьего дня, милая маменька, проезжал здесь посланный от Бунина[1072] в город и привез весть, что все наши бунинские совершенно здоровы и что маленький путешественник[1073] тоже доехал туда как нельзя лучше. С 1-го июня у нас пришло настоящее лето, и это будет ему особенно полезно. Жалко думать, что в эти прекрасные жаркие дни вы в городе. Пуще всего дай вам Бог силы не грустить и уповать на Его заботливость обо всех нас. Вы писали, что хотите переводить Вине, и это было бы великолепно, авось либо многое можно будет и напечатать. А в наше время его интересное слово было бы очень кстати. Вместе с Софийским колоколом авось либо зазвучит и русское слово, прильнувшее к гортани. Эта надежда очень утешительна. Вчера Т. был так мил, что нарочно приехал сообщить добрые вести, только что полученные, впрочем, вы их, без сомнения, знаете гораздо подробнее. А надо признаться, что мы все до того отвыкли радоваться, что даже страшно. В этом, конечно, есть наша вина, потому, что как бы ни было велико торжество зла и горя, а все же не одно оно в Божием мире. Между тем отвычка от радости может сделать душу человеческую и не способною к радости, как всякая сила может заглохнуть от бездействия. Эта мысль особенно поразила меня в Светлое Воскресенье, когда пели: «Се день, его же сотвори Господь[1074]», — а церковь все-таки полна была будничными физиономиями. Дай-то Бог, чтобы магический звук Софийского колокола снял эту кору с нашего сердца.

93. А. П. Елагиной

<…> Очень мне вас жалко, милая маменька. Я было все надеялся, что с приездом Жуковских[1075] хлопоты ваши уймутся, а вышло наоборот. Соображая все, как дело оказывается, я даже, признаюсь, не понимаю, какими средствами можно обрусить маленьких Жуковских. С характером и привычками Елизаветы[1076] едва ли можно ожидать, чтобы она захотела или бы имела силу сама обрусеть или хотя бы научиться по-русски, как Стаховичева[1077], а покуда дети будут неразлучно находиться с матерью, которая по-русски не понимает и уж по этому одному непременно образует около себя отдельную совершенно иностранную атмосферу, никак нельзя сообразить, каким образом дети будут сживаться с Русью и не будут постоянно чувствовать своего дома островом среди чужой стороны. Если же вдобавок он наймет себе квартиру на Полянке (!!), т. е. в 6 верстах от вас, то я не понимаю, как вам можно даже и видеться часто, потому что это вам будет уж совсем не по силам, и тогда она останется при своем и без вашего общества. Если же так будет, то я опять-таки не понимаю, зачем же вы будете мучиться и тосковать в Москве, когда она будет в 6 верстах, стало быть, совсем не вместе, и не будет на вас опираться. С нетерпеньем жду, что из этого выйдет, когда она наймет квартиру. А покуда мне вас невыразимо жалко. Дай-то Бог, чтобы все это устроилось к вашему утешению, а не к мучению.

94. Н. А. Елагину

<…> Посылаю тебе вдруг 3 спасибо: по-первых, за то, что ты ведешь со мной корреспонденцию, во-вторых, за то, что отыскал мне драгоценные для меня письма, и в-третьих, наконец, за то, что помнишь мои книжные замыслы, которые меня очень занимают, и пишешь ко мне об византийцах. То-то и беда, как говорит русская пословица, что бодливой корове Бог рог не дает! Так вот, кажется, и сделал бы и то, и се, и третье, и четвертое, а Мамон[1078] (не Мамонов[1079]) говорит: прр!! Без меня нельзя! Поэтому и надобно соображаться, чтобы при всех предприятиях и успехах было и ему оказано мое почтение. Вот почему и византийцы, как они ни привлекательны, должны быть покуда причислены к зеленому винограду. Это предприятие, сопряженное с многоденежием безвозвратным и, следовательно, доступное только богатым отцам отечества, вроде Румянцева[1080]. Будут ли таковые, весьма сомнительно, а что до меня касается, то, разумеется и у меня, при моих верных спекуляциях, будут миллионы, но то беда, что немножко поздно пустился в дорогу и что путевые вьюги слишком быстро заносят мне шапку снегом. Судьба любит и подшутить над людьми: покуда есть зубы, кормит размазнею, а когда уже нет зубов, являются самые великолепные орехи и всякая всячина. Однако ж я все-таки не унываю и буду продолжать барахтаться всеми силами, как бы ни было коротко мое поприще. Потребность в обдуманном издании книг до такой степени вопиюща, что я непременно пускаюсь на эту дорогу во что бы то ни стало. Но только ломать зубы об византийцев теперь было бы безрассудно: кроме того, что это стоило бы, необходимость в них в эту минуту вовсе не так велика, как в других, без которых мы ходим как в тумане. Плана полной исторической библиотеки я не оставлю, потому что он все-таки ж кажется мне возможным. Но этот план не сам исполнять буду, потому что он мне не по силам. А я себе выгородил круг книг, с которыми надеюсь и сам сладить и которые удовлетворят, по крайней мере, самой насущной современной потребности. А именно: краткие истории всех народов с их статистиками и полная учебная литература славянских народов; но для понятия второй необходимо нужны прежде первые. Это теперь моя любимая мысль, о которой я говорил тебе в Бунине, а ты мне помоги приступить к ее исполнению, т. е. уговори Петра Ивановича[1081] взяться за необходимого для меня Кольрауша[1082], который лежит у тебя на столе. Этим ты меня очень одолжишь. Но только говори так, чтобы он без церемоний сказал, какие условия были бы ему не стеснительны, занявшись эти трудом исключительно. А с моей стороны были бы следующие условия: чтобы рукопись перевода, набело переписанная, принадлежала мне в полную собственность, покуда я двигаюсь на свете; чтобы от меня зависела орфография собственных имен, поправка технических выражений, как, например, Landsknecht[1083], и прочее, исключение таких мест, против которых заартачилась бы цензура, и, наконец, чтобы мне платить условную сумму по третям, по окончании каждой трети книги, и чем скорее переведет, тем лучше. Если он согласен переводить на тех условиях, как переводил Кастрена[1084], разочтя страницы по буквам, то этому бы я был очень рад. Пожалуйста, брате! Узнай ты мне и напиши его откровенный ответ, чтобы мне, сообразно с тем, и начать изловчаться.

Вы мне уже читали манифест об наборе. Мне он еще вдвое тяжелее тем, что много планов путает. Я надеялся Новый год быть с вами, а числа набора назначены так неловко, что теперь не знаю, как быть, потому что, если вернуться к набору, придется пробыть с вами слишком мало, а если ехать после набора, то придется весновать, между тем как весною мне необходимо быть здесь. До сих пор еще ни на чем не остановился, может помочь только то, что, может быть, скоро откроют предварительное присутствие.

§ 2. Дневник. 1829–1831 годы[1085]

1829 год

Человеку тесно в пределах одной собственной наружной жизни: в других он видит себя в бесконечно разнообразных отношениях к природе и всего сильнее привлекает тот <?>, чья жизнь полнее и разнообразнее, кто счастливее. Счастье относительно, и ничто иное как полнейшее чувство жизни, высшая деятельность. Чем больше мы бы желали быть на месте другого, тем больше его любили, это естественное жертвоприношение слабого сильному.

В нерешительной борьбе того и другого заключается непосредственность <?>. В совершенном равновесии или совершенном перевесе одного — прямая и быстрая дорога <?> к совершенству.

1830 год

Самое полное сознание, в котором сосредоточено все существо человека, есть сознание жизни. Не одно определенное направление (частная способность, ум, чувства и пр.!) от него отводят, в нем весь человек, оно существует от самого рождения, развивается самобытно, и развитие его состоит в усилении и преображении. Я есть — основа знания, оно знание самое полное, и приближенность к нему — мерило всякого Я знаю. Оттого и недостаточность мертвого, переданного знания, не цельным <?> человеком проникнутого, оттого сомнение и сила личного опыта, слабость одностороннего вывода и могущество вдохновения. На единстве человеческой природы основывается объективность истины, на торжестве полного сознания и жизни, на несходстве направления и на бесчисленном различии степеней жизни — раздел <?> убеждений и форм выражения.

Первое условие могущественного действия и самобытности есть твердость убеждения или непоколебимая вера в свое мнение.

Все вместе причина к действию, конечная причина становится <?> и конечным действием. Потому вечная истина относительна, но относительность не противоречит действительности. Каждая истина отдельная — отдельная нота <?>, одно сочетание звуков составляет <?> существо <?> музыки <?>. Магнетическое действие одного человека на другого, которого он перевешивает духовной силой, повторяется ежедневно, и убеждающий действует на убеждаемого не объективным достоинством отдельных мыслей, но личным могуществом, стройностью системы.

Нет середины: либо быть силою, либо орудием. Вера в собственные силы есть архимедова твердая точка. Чем тверже можно опереться на эту основу, тем сильнее действие. Но в истине этой веры столько же различия, сколько в большем или меньшем совершенстве религии. Одна истина <?> существует. Исследование <?> каждого <?> — может ли он поверить и не ошибиться? — поведет в бесконечность; исследование <?> показывает только необходимость веры, но ее не рождает; избрать веру нельзя: она заключается в самом существе каждого. Счастлив, кто поверит и кому достанется жребий истины.