Иван Киреевский – Том 3. Письма и дневники (страница 78)
Ни на одну минуту жизни не должно смотреть как на средство; каждая должна быть вместе <неразб.> целью. Сколько людей, которые целую жизнь готовятся, и, может быть, когда уже будет поздно, некоторые из них спросят себя: когда же придет время действий и наслаждений? — но для большей части, эта мысль, <неразб.> вечность мучений, не выплывет из однообразно колеблющихся волн привычки: самые бесплодные и бесцельные поля пройденной жизни, мелкий обман <?>, получают прелесть в таинственном тумане отдаления. Счастлив, для кого обман воспоминания закроет обман надежды.
Много теряется <неразб.> в <неразб.> игрании роли.
Если бы вы позволили себе действовать единственно по убеждению, по закону общему, объективному, отстраняя все побуждения к действию, основанные <?> на личности, — вовсе никто бы не действовал.
Стремление сделаться, пересоздать себя, бороться и стремление знать себя. Результат того и другого будет один, если то и другое стремление не остановятся на цели конечной, если каждое твердым шагом будет идти вперед.
Сила воли есть сила жизни; самобытная воля — судьба.
Силу действия одного человека над другим и его авторитет не столько определяет отчетливость и ясность его мыслей, сколько самоуверенность и догматизм ума.
Если истина есть согласие представления и предмета, то в чем может состоять объективность истины, если не в форме выражения? Философия истины была одна и та же, но формы ее меняются с каждой эпохой и должны меняться до бесконечности <?>. Может ли существовать объективность истины, и даже <?> как в отношении к одной эпохе?
Первый шаг к отчетливости и облагорожению жизни есть отделение всего, что примыкает к желанию <неразб.>.
Главное, основное достоинство системы — безыскуственность, всесторонность, потому она должна быть необходимо полным, личным выражением философии. Неравенство людей состоит в большей или меньшей яркости жизни, оттого полное познание каждого имеет свою личную степень. Единство человеческой природы основывает взаимную понятность, или, лучше сказать, взаимное видение друг друга, и полнее живущее, светлейшее существо необходимо господствует над более слабым и бледным. Оттого противоречие систем, не аристократическое отношение, — и одних <неразб.> другие живущие и мыслящие представители века. Каждый век имеет свою личность, и — так как истина есть согласие представления и предмета, т. е. формы созерцания или сознания, а каждое личное существо необходимо выражает себя в своей личной форме, — каждый век должен отличаться своей формой. Следовательно, одна вечножизненная система философии также невозможна, как невозможна одна вечножизненная форма жизни, одно направление. Решен хотя один философский вопрос единодушно, окончательно на все века? Между тем образование человечества неотступно <?> идет вперед; успех отражается в тончайшем, яснейшем объяснении старых вопросов. Но усовершенствование человечества бесконечно — бесконечна и степень яркости.
Нет действия — без самобытности, нет самобытности — без самоуверенности. Самоуверенность независима от основания, твердости, которая всегда относительна и потому в степенях бесконечна и не имеет мерила, она не есть убеждение — она вера.
Полная <?> ясность мыслей, приведение их <?> в слова необходимо.
Все держится связью: как отдельная нота музыки не имеет значения, так и все отдельное относительно. Связь умственных способностей человека есть память. На памяти основана вся его личность.
На чем основывается желание казаться? Это не что иное как желание действовать непосредственно силою мысли, силою своего присутствия. Действие есть основное стремление вечной жизни, потому желание казаться — одно из необходимых и основных стремлений человека. Но истинное желание казаться должно состоять в том, чтобы казаться тем, что я есть, желание вполне выразиться, желание отражаться в других как в верном зеркале. Иначе будет не желание выразиться, но лицемерие.
Привычка мешает началу дела, привычка к <?> окончанию <?>.
Главное свойство, предохраняющее систему от односторонности, есть ее естественность: естественная система есть та, которая обнажает всю личность человека. Высшая личность — есть высшая всеестественность.
В знаниях столько же важна стройность, сколько в выражении или быте.
Сказанное слово необходимо имеет действие, уже потому только, что оно сказано. Ни один звук, ни одно движение не происходят даром.
Одно из важнейших условий успешного самопонимания есть независимость от чужого мнения, оно же есть главное условие и действования на других.
Счастлив, кто никогда не сомневался в верности своего мнения, когда ему что-нибудь покажется <?> смешным или глупым. Кто имеет одно непогрешимое мерило всего внутреннего и внешнего.
Горизонт понятий каждого — относительность. Есть, однако же, круг общий народу и веку: все, что выходит из этого круга, либо велико, возвышающе, либо несообразно, страшно. Борение — основное условие и само существо жизни. Чем живее борец <?> чувствует, что <?> сумеет все сила, тем добрее он борется, и успех борьбы не столько зависит от силы, сколько от уверенности в своей силе, в ее знании. Знание не что иное, как стройная система мыслей, нет знания без стройности. С самого начала жизни судьба дает человеку одно известное направление; его развитие лично, потому и система его знания (если оно действительно знание, т. е. развито самобытно) необходимо должна иметь отпечаток личности.
Пружина жизни человеческой — стремление выразиться, от средств зависит различие направлений и личное развитие страстей, от большей или меньшей ясности ума или чувства или совокупности обоих зависит добро или зло направления. Зло есть не что иное как тьма, но ясное, а потому ложное видение. Можно сказать, что зло столько же противоречит уму, сколько чувству, следовательно зло не что иное как слабость, происходящая либо от темномыслия (не стройности, а потому и не дальновидности), либо от недостатка чувства (вялости существа <?> вообще).
Мысль точно так же современна выражению и точно так же <неразб.> тождественна, как всякая сущность и форма.
Ни одно слово не пролетает без следа.
Знание только тогда может существовать, когда оно развито изнутри и когда оно имеет форму, без которой вообще нет существования.
Сомнение в натуре людей: они ищут опоры твердой и верят человеку твердо убежденному или верящему.
Высшая и труднейшая задача философии суть общие места.
Беспокойность и даже нелепость в человеке следствие <?> бесцветности и вялости.
Нет сердцевины <?> между властью и между властностью.
1831 год
Всякая сила предполагает предмет, на который она действует. Ум может действовать только над данными, перед ним находящимися. Если знание не неподвижно, если оно может увеличиваться или уменьшаться, то и число данных неопределенно и изменчиво. Если наше время идет вперед своим знаниям, то и число данных теперь перед нами больше, нежели было перед нашими предками несколько веков тому назад. А то, что выходит из пределов их данных, не должно ли было казаться им чудом или чем-то противоречащим здравому рассудку?
Если не сделаем бессмысленною предположения, что в нашу минуту время кончилось и замерло на одной недвижимой точке, то какое же право имеем мы наш здравый рассудок принимать за точку недвижную и, основываясь на нем, говорить положительно: это так, а не иначе, и иначе быть не может? Какое право смеяться над тем, что мы называем чудом? Чудо — не есть ли только то, что выходит из предела наших данных?
<Сен-Симон>
С некоторого времени совершенно новая система нравственных наук, облеченная в форму религиозного исповедания, начала так быстро распространяться во Франции и некоторых с нею смежных государствах, что, без сомнения, займет очень важное место в умственной, а может быть, и политической истории XIX века. Оставляя до другого времени подробное рассмотрение бредней этой секты, мы довольствуемся сообщением кратких о ней известий, взятых нами из одного берлинского и одного лондонского журналов (Jahrb. d. wiss. Krit.; Examiner).
Основатель этой религии или, лучше сказать, этой школы политической философии…
Граф Сен-Симон родился 17 апреля 1760 года. Его фамилия принадлежала к одним из знаменитейших во Франции, и мнимое ее происхождение от Карла Великого всего сильнее подстрекало его честолюбие. Еще в ранней молодости он рассказывал, что его однажды поутру разбудил голос, который сказал ему: «Встань, граф, тебя ожидают „дела великие“». На 17-м году жизни, согласно с тогдашним обыкновением французского дворянства, он вступил в военную службу и через два года отправился в Америку; участвовал там в войне за независимость Соединенных Штатов и сделал пять кампаний под начальством Булье и Вашингтона. Уже тогда, предаваясь стремлению своего духа, он поставил себе целью «исследовать ход человеческого ума и способствовать усовершенствованию гражданской образованности». Уже тогда он видел в переворотах Северной Америки начало новой политической эпохи. Возвратясь во Францию, он был произведен в полковники; путешествовал по Голландии и Испании. Вспыхнула Французская революция; он старался дать себе отчет в ее причине и найти ей противоядие: первую увидел он в «постепенном упадке римско-католической веры со времени Лютера», а второе единственно «в создании новой всеобщей науки». Тогда он устранился от участия в перевороте все разрушающем и обратил все свои усилия на образование новой науки, имеющей целью всеобщее соединение. Чтобы обеспечить свою будущую жизнь, он в 1790 году соединился с графом фон Редем в торговом предприятии, и обороты их пошли так благоприятно, что в 1797, когда они разделились, Сен-Симон остался господином довольно значительного имения, которое он решился посвятить вполне своим давним замыслам. Итак, он еще ревностнее предался наукам, стараясь приобрести общий на них взгляд. Он нанял в Париже квартиру против Политехнической школы и в продолжение трех лет коротко познакомился с многими профессорами, жившими подле него. Из разговора с ними он собрал много сведений по части математики и естественных наук, первым основаниям которых он еще в начале своего воспитания научился от Д'Аламберта. Исполнив свое намерение, он переселился в соседство медицинской школы и от ее учителей получил нужные ему физиологические сведения. Скоро после, по заключении Амьенского мира, он путешествовал по Англии, Швейцарии и Германии, «чтобы составить себе полное понятие о философском богатстве Европы». Но Англия, по словам его, «не дала ему ни одной основной мысли, которая была бы нова», а в Германии «всеобщая наука была в детстве», там «она еще опиралась на началах мистических». В то время Наполеон предложил Институту задачу: «Показать ход наук с 1789 года, современное их состояние и средства к ускорению их хода». Недовольный ответом, данным на этот вопрос, Сен-Симон старался удовлетворительнее разрешить его в своем, не ранее, однако же, 1808 года изданном «Предварительном исследовании хода наук в XIX веке». В этом сочинении, так же как и в другом, позднее изданном под заглавием «Lettres au Bureau des Longitudes[1086]», он упрекал, особенно ученых своего времени, в недостатке