Иван Киреевский – Том 3. Письма и дневники (страница 76)
Обо всем нашем здешнем житье-бытье тебе писать нечего, потому что ты недавно имел свежие новости от Алексея Андреевича[1037] и брата Николая[1038], а об себе скажу только, что время, свободное от разъездов и хозяйства, я особенно употребляю теперь на окончание своей статьи, для которой мне нужно множество выписок, но которую я, прежде всего другого, непременно хочу кончить и напечатать отдельно. А для этого, между прочим, и тебя прошу мне помочь, а именно: если ты еще не отослал своих «Археографических летописей», то пришли мне их, пожалуйста, на несколько времени, покуда я достану свой собственный экземпляр, потому что я уже два раза заказывал, чтобы мне их достали, но до сих пор напрасно: к стыду московской книжной торговли их в Москве ни у кого нет, а мне они необходимы. Будь же здрав, крепко тебя обнимаю. Завтра еду на свадьбу, которая будет 11-го[1039].
Твой Петр Киреевский.
Ты, верно, уж получил посылку для Петра Михайловича[1040]: это чертовы когти и палец, собранные в Орловском уезде, на Сухой Орлице, на которой и я сижу. Я уже давно собираюсь к нему писать и, авось, наконец соберусь. Когда ты его ждешь в Москву?
Да, пожалуйста, покрепче пожми от меня руку у Панова, которого я еще вдвое полюбил. И скажи ему, что я ему отменно благодарен за присылку соловьевской диссертации[1041], которая меня очень порадовала.
84. Родным
Здравствуйте! Я было не собирался к вам нынче писать, а хотел на следующей почте, но вчера узнал одну весть, которую вам весело сообщить. Наш Гаврило Степаныч[1042], слава Богу, жив, в здравом уме и живет[1043] спокойно в доме людей, которые, кажется, его любят. Слава Богу. Хоть и тяжко будет его исстрадавшейся душе узнать еще об новой потере. При свидании расскажу вам подробнее все, что удалось об нем слышать, хотя это и не очень много. Крепко вас всех обнимаю. Будьте здравы и ради Бога берегите себя.
Ваш сын Петр Киреевский.
Я было совсем собрался, чтобы выехать к вам во вторник, т. е. завтра, потому что мне уж очень здесь наскучило и хочется к вам, а вместо того судьба опять не пустила: вчера я продал дом[1044] и на этот раз уж крепко, кажется, потому что получил и задаток. Теперь совершение купчей и перевозка опять меня задержит недели на две, тем более что мне все-таки ж хочется, чтобы у меня здесь постоянно была маленькая квартира, с которой бы мне не переселяться и которую постараюсь найти поближе к вам. По крайней мере теперь хоть и будет мне много хлопот, зато хоть с пользой, а не по пустякам. Купил дом какой-то Петр Исакиевич Татлин[1045], человек, как кажется, добрый и почтенный и не немец, а ведь я хоть и очень дешево, т. е. 17 500 рублей, но все-таки ж 300 рублей больше, чем уступал Пасеке[1046], и по моим расчетам довольно выгодно. Сейчас отправляюсь в гражданскую палату, чтобы заваривать купчинную кашу.
85. Родным
<…> К сегодняшнему дню мне было обещали кончить мое печатание, но увы! Дело опять протягивается на целую неделю, и теперь обещают кончить к субботе, т. е. как раз к Васиному рожденью[1047], которое я надеялся праздновать вместе со всеми вами. Что делать? Теперь уже все не только придется сидеть, сколько сидел. Что до меня касается, то обо мне не беспокойтесь, потому что я, слава Богу, здоров, и глаза мои, хотя и не совсем еще прошли, но теперь уж несравненно лучше, так что я их почти не замечаю. Очень меня огорчила весть о нашем добром Воейкове[1048]! Я его искренне любил и люблю, и мало таких прекрасных, младенческих душ. Освежительна была встреча с ним по его внутренней красоте и по светлым воспоминаниям молодости, которые она воскрешала. Вот как можно прожить жизнь, не удосужившись видеться с теми, кого любишь!
С нетерпением жду окончания корректуры, чтобы пуститься к вам, а теперь покуда хотя и предполагаю вас в Бунине, но пишу все-таки в Петрищево, потому что вам, вероятно, скорее перешлют письмо из Петрищева. В пятницу проводил я Хомяковых[1049], уехавших в Смоленскую деревню, а на днях уезжают также Аксаковы[1050] и Бестужевы[1051], последние к Хомяковым в Богучарово.
86. Родным
<…> Бодянского[1052] мне жаль вдвойне: мне жаль в нем и его, и себя, потому что это разрушило почти все мои надежды на полезную деятельность и, может быть, надолго, если не навсегда[1053]. Но покуда не унываю и буду прилежно работать, как будто все есть, как было. Провидению виднее, что нужно.
87. Родным
<…> Я собирался было нынче на свидание с бароном Черкасовым[1054]. Один раз я его уже там видел, и он мне между прочим рассказывал повесть весьма важную, а именно: на днях возвратился в Петербург Скарятин[1055], который имел с высочайшим следующий разговор:
Стало быть, война кажется несомненною, но в чем дело и кого мы пошли давить, еще никто не знает…
88. Родным
<…> Никола[1057] вам пишет, верно, подробно обо всех здешних происходимостях, а потому скажу только, что мы все, слава Богу, здоровы. Последнюю неделю мы особенно были заняты болезнью и смертью бедного Киреева[1058], которого мы схоронили в пятницу. Он страдал ужасно, но кончина его была полна веры, мужественна и прекрасна. Утешительно было видеть, что в последние дни ходили за ним все его старые приятели, т. е. мы, Кошелев, Павлов, Хомяков. И это его радовало. Очень его жаль. Его жизнь была несчастлива, и слишком пылкий характер вовлекал его во многие ошибки, но его душа была благородна, прекрасна и полна любви.
Деньги к Остряковой[1059] я отослал немедленно по получении вашего письма и посылаю вам ее расписку. Они пришли очень кстати, потому что она в крайней нужде, а в это именно время она хотела говеть, и говеть ей было не на что.
Что касается до моих песен, то я хотя был у Бодянского, но до сих пор еще не мог узнать ничего положительного. По крайней мере он обещал выручить напечатанные.
89. Е. И. Елагиной[1060]
Хам! хам! хам!
Спасибо тебе, милая сестра Катя, за грамотку и за петрищевские вести. Я очень рад, что у маменьки именно теперь гости и что у них Петерсоны[1061], которые ее все-таки будут несколько развлекать, а еще пуще того рад, что она собирается к вам, куда и мне удобнее будет собираться, и очень желаю, чтобы это произошло скорее. Покуда посылаю денежное письмо от Марьи Алекс.[1062], полученное с почты. У нас покуда не происходит ничего особенного, кроме того, что я рад познакомиться с Тиньковыми[1063] и что я этому знакомству очень рад, потому что они мне весьма понравились. 24 он приехал ко мне и провел весь вечер, а вчера я был у него и тоже возвратился в 1/2 1-го ночи. Это человек очень умный и, что всего реже, полный души, несмотря на свои генеральские эполеты, над которыми он и сам служит. А вербовать его в славянофилы оказалось вовсе не нужным, потому что он и без того оказался истым славянофилом, который разливается тем же самым иеремийным плачем[1064], которым и мы, грешные. К нему я очень охотно буду ездить, а теперь еще тем удобнее, что он здесь один, а все его семейство в деревне.
Полонизм[1065] твой меня чрезвычайно радует, а переписать некоторые места — мысль очень хорошая, только, главное, старайся овладеть выговором во всей тонкости и не забывай различие двух
90. Н. А. Елагину
Хам! хам! хам!
Чтобы видеть несколько людей, я бы тебе посоветовал, во-первых, выписать Максимовича, адресуя в Киев для доставления в Прохоровку, а между тем отправиться прямо к кому-нибудь из профессоров, например, к Костырю[1066]. Люди необходимы, потому что язык не только до Киева доведет и в Киеве водит.
За
Прощай же покуда, будь здоров и да будет тебе Киев слаще своего варенья! Передай мое крепкое рукопожатие Лаптеву[1069].
Твой брат Петр Киреевский.
91. Родным
<…> Я приехал еще 5-го вечером и 6 поехал к обедне, чтобы слышать трогательную проповедь архиерея[1070] о том, как с самого начала мира всякий порядок и доброе дело держится только самодержавной властью, какие смуты там, где она ограничивается, как, например, на Западе, и какое благоденствие, где она неограниченна, как, например, у нас, что во всех концах России господствует неукоснительное правосудие, что у нас каждый человек вполне огражден от всяких притеснений и вполне благоденствует и пр. Это бы еще не редкость, но замечательно то, что Т.[1071] был у него вечером накануне Николина дня, в который он говорил эту проповедь, и что он тогда с жаром говорил совершенно противное. Это, мне кажется, факт очень замечательный, потому что ему говорить проповеди не было собственно никакой надобности и это было бескорыстно. Вообще такое настроение общества доказывает такой глубокий запрос, который едва ли не ниже всякого другого.