Иван Карасёв – Деревенские рассказы (страница 5)
Но и без Коли Ильич был готов достойно встретить трудности. Он сам прибирался в доме, готовил, мыл посуду, топил печь, а в наших краях иногда приходится это делать даже в июле, мастерил по мелочам, пока позволяли глаза. Кабы не ноги и зрение, его деятельная натура нашла бы себе разнообразные занятия. Он бы сам перебрал и крышу сарая, и свой старый «Запорожец» без регистрационного номера, пылившийся в металлическом гараже. А так только продал его за символическую тысячу рублей знакомому мужику помоложе. Тот быстро наладил чудо советского автопрома с задним расположением двигателя, за что в народе его называли «танком», и мотался по лесным дорогам, где нет ГАИ.
Но самым важным занятием Ильича было самогоноварение. К любому делу надо подходить ответственно, отношение Ильича к процессу приготовления самогона было не просто ответственным, оно было уникальным, поскольку именно это занятие придавало ему самому значимость в глазах других. Старикам нужно чувствовать себя полезными собственным взрослым детям. Ведь в повседневной жизни они часто зависят от них. Так и Ильич в Питере не был самостоятелен и без Серёжи с Галей не мог управляться со всеми бытовыми делами. Зато три-четыре месяца в году, в деревне, Ильич не только избавлялся от этой зависимости, но и обеспечивал всю семью ценным напитком на целый год! А когда посчитали, что проще возить аппарат на зиму в Питер, то это занятие стало скрашивать его долгие зимние вечера. Поэтому роль «папы» в организации семейных и дружеских празднеств в семье Дегелевых — Шатихиных переоценить трудно. Ведь никакого другого крепкого алкоголя на стол не ставили и не употребляли (за исключением привезённых друзьями из разных стран сувенирных напитков). Самогон «от папы» наливали всем без исключения гостям, а среди них встречались и артисты, и чиновники высокого ранга. И даже те, кто в плену предубеждений, поначалу отказывался, ссылаясь на несуществующие болезни, вскоре не стеснялись принимать бутылочки «от Михаила Ильича» в подарок. Галя только просила по возможности вернуть пустую ёмкость, ведь по понятным причинам в их семье всегда ощущался дефицит тары, особенно красивой.
Для приготовления самогона Ильич выбирал день, когда его никто не будет беспокоить. Он так и говорил: «Завтра буду варить». Это означало, что лучше к нему не заходить. Только один раз, после неоднократных просьб, меня допустили до этого священного таинства. И я был вознаграждён за терпение. Стоило посмотреть и на устройство, и на самого Ильича. Когда я пришёл, Ильич следил за работой своего аппарата. Я поразился изменениям, происшедшим с моим соседом. Он весь преобразился — из восьмидесятилетнего старика, с трудом передвигающего ноги, он превратился в оператора атомного энергоблока, не иначе. Движения его были точными, размеренными, речь чёткой, отрывистой, мысли логичными и последовательными. Важность происходящего не могла укрыться от постороннего взгляда. Он был на своём рабочем месте или даже на боевом посту! Ильич руководил работой целой производственной линии!
Изготовление самогона представляет из себя настоящий технологический процесс. У Ильича он выглядел так: в большой кастрюле на плите кипела брага, пары́ по трубочке поднимались в некое подобие змеевика, заключённого в цилиндрический металлический кожух, вроде того, что имел легендарный пулемёт «Максим». Надо сказать, что всю конструкцию Ильич сделал сам, среди его многочисленных специальностей и умений имелась и квалификация сварщика. Поэтому вместо спиралевидного змеевика он взял просто трубочку подлиннее и кожух сделал соответствующий. При помощи гибких шлангов подсоединял его к водопроводному крану, и процесс конденсации горячих паров спирта шёл на внутренних стенках трубки — вокруг неё текла проточная, холодная вода. Никаких манометров, термометров — всё делалось на глазок, Ильич следовал выработанной годами интуиции, надо — прибавлял огня, надо — сильнее открывал кран с водой.
Наш сосед, в отличие от большинства жителей Попадьино, довольствовавшихся уличной колонкой, в своё время позаботился о том, чтобы к дому подвели деревенский водопровод. Не иначе, как, главной причиной появления в избе трубы с водой стала необходимость охлаждать спиртовые пары́, ведь даже уборную он не переделал, оставив обычную дощатую будку с ямой. Корове тоже можно наносить воды в стойло, а вот самогонному аппарату — с годами всё труднее. Пройдя по заменителю змеевика, драгоценный продукт капал в ёмкость, где некоторое время отстаивался. Самогон получался превосходного качества. Первый глоток, правда, не вызывал большого энтузиазма, казалось, что жидкость сильно отдаёт плохой водкой, но уже со второй рюмки это ощущение терялось, оставался только вкус ароматного и в то же время бесконечно деревенского напитка. В общем, первая коло́м, вторая — соколо́м. Не говоря уже о мужчинах, многие женщины, обычно не употреблявшие водку даже в полевых условиях, не отказывались вкусить этого волшебного эликсира. За неординарность вкусовых качеств мы назвали продукт «Ильичёвкой».
Магазинной водки Ильич не признавал, вино и пиво тоже не уважал, ценил только свой продукт, но и им не злоупотреблял. «Да что ты это вино всё пьёшь, нету в нём вкуса никакого! — говорил он Гале, — Выпей лучше моей!» Два мерных стограммовых стаканчика вечерком, наполненных по самый край, составляли его норму. Иногда, по случаю приезда Гали с Серёжей, или придя в гости к нам, за компанию («Владимирыч, ну давай ещё по одной!») он мог выпить значительно больше. При этом никогда не терял контроля над собой и всегда самостоятельно добирался до дома. Лишь на следующий день выдавал себя признанием: «Вчера я был никакой!». Ильич умел шутить, в том числе над самим собой.
Общение с людьми придавало ему сил, он прожил интересную жизнь, и ему было что рассказать. Пацаном встретил войну, его отца из-за стрижки «под Котовского» немцы, зачищавшие деревню от прятавшихся окруженцев, отправили на «Жидов луг» — большое поле неподалёку от края поселения, где уже сидела, лежала, стояла огромная масса бойцов Красной Армии. Немало местных мужиков составило его отцу «компанию», их не успели призвать наши, и вот они, без вины виноватые, попали в место, откуда верная дорожка в концлагерь. Но деревенские бабы как-то уболтали охранников отпустить своих мужей, то ли салом с самогоном, то ли ещё как, теперь об этом уже никто не узнает. Потом девятилетний Миша с мальчишками постарше стрелял из найденного в лесу оружия, брошенного солдатами перед сдачей в плен. Наводили страх даже на взрослых, и местный полицай не требовал, а уговаривал, почти умолял ребятишек сдать оружие, пока немцы не заберут силой и не спалят все дома в наказание.
После освобождения тоже не обошлось без ненужных казусов — из леса, где пережидали бои, пришли в свою хату, обрадовались, что стои́т, хоть пустая совершенно и без пола. Переночевать отправились к родственникам в соседнюю деревню, рассчитывая за следующий день соорудить временные лежанки и протопить печь. Наутро увидели лишь печку, избы и след простыл — какая-то тыловая часть за ночь разобрала пустовавшее строение на брёвна для конюшни. Долго пришлось маяться по землянкам и чужим домам, пока не отстроились. После седьмого класса Миша Дегелев уехал учиться в школу ФЗО в Белоруссию, потом служил в армии, возил хлеб на целине, наконец, вернулся в колхоз, женился на своей ровеснице, построил добротный дом с бетонным подвалом и завёл хозяйство — сад и огород соток на сорок, корову и домашнюю птицу. Всю мужскую работу делал своими руками, потому что умел, вырос в деревне, когда один не мог осилить — звал на помощь младшего брата или отца.
Ильич в своё время вместе с соседом, Сашкой Голубевым, построил и нашу избу, Сашка и поселился там с молодой женой. Может, ещё поэтому Михаил Ильич любил заходить к нам, посидеть в тёплые летние дни на террасе и выкурить там
Мы познакомились с ним летом десятого года. Только-только стали осваиваться в купленной у вдовы давно спившегося Голубева избе, бывали в ней наездами, поездом или на машине, на несколько дней. В самый первый приезд обнаружилось, что не позаботились о наличии спичек, а до магазина два километра пешком (автомобиль остался в Питере). Я послал пятилетнего Матвея в соседний дом — там в окошке горел свет. В деревне так делается, можно при необходимости и за водкой ребёнка отправить, все друг друга знают — раз пришёл с такой просьбой — значит, родители послали. По присущей мне некоторой щепетильности наказал сыну попросить спичек только для того, чтобы разжечь огонь и потом вернуть коробку. Но он прибежал обратно со словами: «отдавать не надо!» Спички, конечно, мелочь, но на тот момент Ильич меня даже не видел, ребёнка послать вместо знакомства это уже наглость, но, видать, мы крепко увязли в обустройстве хозяйства, раз я пошёл на такой шаг.
Поэтому закончив первоочередные дела, я решил нанести визит вежливости, на всякий случай захватил коробку спичек, которую Ильич, конечно, назад не взял. Меня встретил довольно бодрый, плотного телосложения старик (ему тогда шёл семьдесят восьмой год) выше среднего роста с редкими, коротко стриженными седыми волосами на голове. Широкая, крестьянская кость и натруженные крепкие руки говорили сами за себя, за спиной у нашего нового знакомого остались годы тяжёлого физического труда и непростая жизнь колхозного механизатора, плотника и сварщика в одном лице. И только глаза искрились если не молодостью, то жизненной силой отнюдь не старого человека. Это были глаза не старика, которым Ильич внешне выглядел, а человека, сохранившего в душе и юношеский запал, и энергию, и не подвластный никаким годам интерес к женщинам.