Иван Карасёв – Деревенские рассказы (страница 6)
В последнем однажды пришлось убедиться. В следующем году с нами в Попадьино приехала подруга жены. Как-то сидел я с ней на скамейке за вкопанным в землю деревянным столом, который нам соорудили местные умельцы, прямо напротив Ильичёвой усадьбы, пили чай на солнышке. В своём дворе показался Ильич — заборы у нас в деревне практически отсутствуют — и направился к нам. Рассмотрев рядом со мной молодую женщину (зрение позволяло ему проводить такие смотрины только метров с пяти-семи), он тут же буквально расплылся в широкой, в пол-лица, улыбке, адресованной, конечно, не мне. И дальше уже не сводил взгляд с «предмета». Я не обиделся и стал их представлять друг другу:
— Настя, — сказал я, протянув руку в ту сторону, где сидела наша гостья.
Ильич продолжил процесс знакомства, даже не дожидаясь моего жеста в его направлении, хотя городские манеры прекрасно освоил за долгие зимы в Питере на дружеских вечеринках у дочки с зятем.
— Михаил, — произнёс он, растягивая улыбку дальше некуда, совсем как голливудский актёр, и, не сводя глаз с «предмета», протянул руку лодочкой (попробовал бы он деревенской тётке так выставить свою пятерню, наверное, его бы приняли за совсем выжившего из ума старика!)
— Ильич, — добавил я, смущённый излишней, как мне показалось, скромностью соседа, ведь наша приятельница по возрасту могла годиться ему даже во внучки, — Михаил Ильич.
При этом я заметил, как Ильич слегка изменился в лице после моего вмешательства в процедуру представления молодой симпатичной женщине, но особого значения этому не придал. Далее последовал ни к чему не обязывающий обмен любезностями и новостями о погоде. И лишь когда наш сосед ушёл, Настя укоризненно посмотрела на меня и сказала:
— Вот, испортил человеку настроение. Ты зачем влез с этим отчеством! Видел бы, какие б…ские глазки представлялись Михаилом! А как ты про отчество вспомнил, огонёк сразу и потух.
Оказывается, в Ильиче ещё мог проснуться ухажёр. И действительно, почему нет? Человек в здравом уме и в восемьдесят лет должен сохранять интерес ко всему тому, что волновало его в течение всей жизни. «Кто бы спорил?» — как любил говорить Михаил Ильич, принимая предложение пропустить по рюмке.
Несмотря на почтенный возраст нашего соседа и то, что называют вредными привычками, мы не замечали у него никакого увядания организма или угасания сил. Ильич как бы законсервировался, каким он был при первой нашей встрече, таким и оставался. Да, он с трудом ходил, да, один глаз у него почти ничего не видел, но другого Михаила Ильича мы и не знали. Он никогда не жаловался на болезни, разве что посетует на проблемы с ногами. Да и как можно было с ним говорить о болезнях? Ильич предпочитал другую сторону жизни — он любил её весёлую часть — шутил сам, смеялся над чужими остротами, рассказывал забавные истории. Возможно, упорное нежелание говорить о своих «болячках» (а они у него, конечно, имелись в наличии) и делало его более жизнестойким, более бодрым, помогало самому управляться в доме. Ильич мог и в гости к себе позвать!
Однажды нас удостоили такой чести. К нашему приходу он прибрался в доме, стол накрыл в «зале», угощал жареной картошкой с грибочками, капустой и другими местными разносолами. Весь ужин Ильич неспешно развлекал разговорами и рассказами про деревенскую жизнь в Попадьино в былые годы. Благодаря ему, мы начали представлять себе настоящие картины тамошнего быта и в воображении явственно вырисовывались образы людей, живших здесь до нас. Конечно, за разговором не забывали о еде-питье: самое почетное место на столе занимала, естественно, «Ильичёвка». Она имела большой успех. Моя жена, кстати, поначалу всячески сопротивлялась самой идее её пить — мы все читали художественную литературу и полагали, что, кроме мутной сивухи, иной самогон в деревнях встретить трудно. Поэтому в первый раз Юля пригубила только из уважения, однако очень скоро уже ни о чём другом и слышать не желала, если подавали дистиллят нашего соседа. Да и как можно было отказать этому старику, когда он, призвав на помощь всё своё природное обаяние, слегка жалобным голосом начинал уговаривать: «Ну, Юленька, давайте немножечко, а то нам скучно без женского общества бутылочку приговаривать!» В отличие от остальных деревенских знакомых, которые, обращаясь к нам, кроме обычного имени придумать ничего не пытались, Ильич демонстрировал, как говорят учёные люди, дифференцированный подход. Я у него был «Владимирыч» — и на «ты», или «Ванечка», тогда чаще на «Вы», так он соблюдал некий баланс, причём с «ты» мог легко перескочить на «Вы». А вот мою жену обычно звал «Юленька» и почти всегда на «Вы». Дамский угодник в нём не умирал никогда.
Казалось, Ильич — это обязательный атрибут Попадьино и неизменный участник наших застолий. Но однажды летом он не приехал. Потом выяснилось, что Серёжа не смог вырваться с работы, чтобы отвезти тестя, а на поезде Ильич ехать отказался. Зрение ухудшалось, и он остерегался сделать неловкий шаг в ночном вагоне, где всегда царит полумрак, а выйти покурить
В последний раз Ильич появился вместе с Галей и Серёжей всего дней на десять. Мы очень обрадовались их приезду. Накануне, играя с детьми в футбол, я вывихнул ногу и еле доковылял до остановившейся около нашей террасы серебристой машины.
— Ну вот, Ильич, теперь Вы, по сравнению со мной, просто мастер спорта по спортивной ходьбе, — пошутил я.
— Ой, Владимирыч, а что с тобой случылось? — местное твёрдое «ч» всё же иногда проскальзывало в речи соседа.
Когда я вкратце рассказал о своей беде, в разговор встрял неисправимый хохмач Серёжа:
— Зато теперь из вас двоих можно одну футбольную команду сделать — «Попадьинские гончие псы», например.
После двухлетнего отсутствия они долго приводили в порядок дом и участок. Потом Галя перестирывала постельное бельё, а Серёжа с Ильичом взялись поправлять фундамент бани. Один раз я их застал за этим делом. С одной стороны земля перед баней была раскопана, и Сергей возился с цементом и камнями.
— Молодцы, какой фронт работ развернули! — вместо приветствия сказал я.
Серёжа ухмыльнулся и ответил:
— А мы давно на «Вы»? — Ильич стоял рядом и явно оказывал только теоретическую поддержку начинанию, куря свою извечную
В тот приезд стало заметно, что он сильно сдал — стал хуже ходить и видеть. Но на его жизнелюбии и участии в застольях по-соседски это никак не отразилось. Когда мы собрались у него во дворе отметить их приезд в родные пенаты, то по количеству употреблённой внутрь «Ильичёвки» он совсем не отставал от более молодых партнёров по праздничному ужину и сидел с нами до упора, не пытаясь ссылаться на возраст и болезни. «Нет, Ильич ещё на свадьбе Анжело погуляет!» — думал я про себя.
Но жизнь его уже висела на волоске. Сначала они втроём перенесли тяжелейшую форму гриппа. Все попали в больницу, но Галя с Серёжей быстро встали на ноги, а вот Ильич никак не шёл на поправку, и из реанимации его выписали домой — умирать, лечебные учреждения не любят портить себе статистику. Галя ухаживала за ним, но Ильичу лучше не становилось, он лежал дома, без движения, весь бледно-серый, и лишь иногда заговаривал с дочкой. Однажды он не выдержал:
— Галчонок, а налей мне стаканчык, хуже не будет, так хоть удовольствие получу!
Галя не возражала, она в душе уже начинала смиряться с неизбежным. Только на следующее утро произошло чудо — дочь увидела порозовевшего и повеселевшего отца. С того дня дело пошло на поправку. Трудно сказать, какую роль в выздоровлении Ильича сыграла малая доза самогонки собственного производства, но факт остаётся фактом, похоже, именно он оказался тем катализатором, который дал сильный пинок организму, и тот стал выкарабкиваться. «Ильичёвка», оказывается, ещё и животворящая, если употреблять в меру!
Ильич умер ровно через год, опять зимние хвори сильно ослабили здоровье, опять грипп, опять осложнения, на этот раз в виде двустороннего воспаления лёгких. В больнице «Ильичёвку» не давали… Его отвезли на маленькое кладбище рядом с родной деревней, за пятьсот километров от Питера.
Там он и покоится. А Галя с Серёжей большую часть года проводят в Италии, где у них дочь и внук, в Питере их почти ничего не держит — Серёжа уже не работает. Теперь они пьют терпкое тосканское вино, но, наверное, иногда им хочется пропустить стаканчик «папиного». Самогонный аппарат простаивает в городской квартире, а в Попадьино одиноко и печально хиреет изба с цифиркой «6» на деревянной табличке, невидящим взглядом смотрят на внешний мир через заколоченные ставни её глаза — окна, чахнет когда-то обширное хозяйство Ильича. Непогода заливает косыми дождями постройки, ветер треплет их уставшее дерево. Всегда первая даёт слабину крыша — буря сорвала два листа шифера с бани. Нараспашку открыта дверь старого сарая — никто туда не влезал, ничего нет внутри, кроме ненужного хлама, отворилась сама, разошёлся дверной проём. Другой сарай трещит по швам. Хозяева не навещают свою усадьбу, не занимаются ей уже два года.