Иван Евсеенко – До конца жизни (страница 17)
А вот и пригодилось.
Он еще и косить, и молотить цепом на две руки ее научил. Может, что чувствовал… Но теперь, конечно, дрова помаленьку будет рубить Иван Петрович. Все-таки мужчина. А пилить будут вдвоем.
Домна Григорьевна внесла дрова в хату, закинула в печь, чтоб просохли к завтрашнему утру. Потом зажгла фонарь и полезла в погреб. Быстренько смыла кружки, набрала в черепяную миску капусты. Хотела еще захватить баночку маринованных грибов. Но пожалела. Приедет Наташка, тогда и попробуют. А пока и так перебьются.
Кто его, правда, знает, как еще этот приезд обойдется. Наташка, наверное, Ивана Петровича стесняться будет.
Но, может, зря Домна Григорьевна волнуется? Может, действительно все еще останется как было?
Трудно все это решать на старости лет. Пока Иван Петрович ничего не говорил, о замужестве не раз думала. А вот сказал — так сомневаться начала. Алешка все вспоминается…
Ивану Петровичу все-таки легче. Он хоть и любит до сих пор свою жену, но она живой человек, а живого и разлюбить можно. Да если еще он и обидел тебя. А вот как мертвого разлюбишь?
Конечно, Иван Петрович для нее не посторонний человек. И если бы не Алешка, то лучшего и искать не надо. А так…
Домна Григорьевна закрыла сарай и вошла в хату. Мать похрапывает на печке, стонет. Может, ей снится что-нибудь страшное. Пожар или наводнение. А может, во сне ее убивают или душат. В последнее время она такие сны каждый день рассказывает. Очень мать боится смерти. Чуть что, сразу плачет: «Умираю». А чего ее бояться? Лишь бы легкая. Вот недавно Степан Ященко умер. Целый день возил дрова, бегал, а вечером вошел в хату, напился воды и умер. Завидная смерть…
В дверь кто-то постучался. Домна Григорьевна испугалась. Вдруг Иван Петрович. Пришел за ответом, Хотя вряд ли. До этого времени он заходить к ней стеснялся. Оно, может, и верно. Люди всякое могут подумать. Да и мать…
Но оказалось, что это стучится Танечка. Вкатилась в хату, как колобок, обмела веником валенки и затараторила нарочито громко:
— Домна Григорьевна, вы забыли, сегодня совещание!
Домна Григорьевна улыбнулась. Никакого совещания нет. Это у них такой условный знак. Танечка ее в кино приглашает. Мать не любит, когда Домна Григорьевна в кино ходит. А совещание все-таки работа. Вот они и придумали.
Но сегодня Домна Григорьевна не пойдет. Белья еще вон сколько гладить. Да что-то и не хочется… Она провела Танечку в другую комнату, показала на уже включенный утюг. Танечка закивала головой, но поникла, опечалилась:
— Я тоже не пойду.
— Да чего ты, — стала ее успокаивать Домна Григорьевна. — Сходи.
— Ну его. Лучше книжку почитаю.
А Домне Григорьевне как-то неловко. Настроение человеку испортила. Будет теперь Танечка целый вечер сидеть дома, в карты с Аксиньей играть.
Танечка ушла. Домна хотела замыкать на ночь дверь, но в сенцах кто-то снова засуетился, затопал ногами. И снова Домна Григорьевна испугалась. До сегодняшнего дня не ходил — это правда. А теперь чего уж стесняться. Ему ведь и с матерью надо поговорить. Но и на этот раз Домна Григорьевна ошиблась. В хату вошла Федосья. Сдержала-таки слово. Ночью идти не побоялась. Проворная еще бабка. А всего на три года моложе матери.
Федосья поздоровалась, достала из кошелки бутылку вина. Потом заглянула на печь, спросила:
— Ну как ты тут? Лежишь?
— Лежу, — проснулась мать. — В голове кипит.
— Нервы. У меня тоже бывает.
Мать слезла с печки, села на табурет, стала расспрашивать Федосью, почем на базаре молоко, сметана. Она ведь уже лет десять не то что на базар, по воду не ходит.
Федосья рассказывала обо всем обстоятельно:
— Молоко нынче в цене. По тридцать пять копеек литр. Сметана тоже нарасхват.
— Озолотятся люди, — зажурилась мать. — А у нас ходить некому… Я болею…
— И то правда, — ответила Федосья и принялась отпечатывать бутылку. — Выпьем по маленькой?
Мать отказываться не стала, вытащила рюмки.
Домна Григорьевна налила старушкам в миску борща, сходила в кладовку за селедкой, которую мать очень любит и которая у них никогда не выбывает.
И снова полезли в душу Домне Григорьевне сомнения. На этот раз уже не за себя, а за мать. Ей ведь тоже будет тяжело на старости лет переживать эти перемены. Мать привыкла себя в доме хозяйкой чувствовать. А при Иване Петровиче кто его еще знает, как все сложится. Раз мужчина в доме, значит, он и хозяин.
Федосья тоже, наверное, ходить перестанет. Скажет — директор, всего бойся, всего остерегайся. Выпить и то нельзя. Матери о чем-нибудь своем и поговорить будет не с кем. А у нее кроме разговора и радости больше в жизни не осталось. Конечно, если мать не согласится, тогда и разговора никакого быть не может. Это ведь не в молодости, когда от родителей и уйти можно…
Федосья разлила вино. Стала приглашать Домну Григорьевну:
— Выпей, Домна. Здоровей будешь.
— Спасибо, — отказалась Домна Григорьевна. — К урокам надо готовиться.
Она ушла в другую комнату доглаживать белье, а старушки подняли рюмки, чокнулись:
— Ну, будем здоровы!
— Будем.
И выпили. Федосья одним духом, высоко запрокинув голову. А мать, поминутно останавливаясь, перебирая губами, как будто не вино пила, а пробовала суп — не соленый ли?
Закусив, старушки снова пустились в разговоры. Федосья доказывала, что водка очень полезна от нервов, от давления и вообще от всего. Мать с нею не спорила. Согласно качала головой, поддакивала.
Пока старушки беседовали, Домна Григорьевна закончила гладить, все время думая об одном и том же. Вот пройдет ночь и надо на что-то решаться. А на что, она не знает. Если согласиться, чтоб Иван Петрович перешел к ним, то как же тогда с Алешкой?.. Ведь он до последнего своего дня верил ей, письма какие писал… Ну, а если отказать, то как же тогда жить дальше, на что надеяться?..
Домна Григорьевна достала книги, календарный план, программу. Но тут же отложила их в сторону, вырвала из тетради два листка и начала писать Наташке письмо:
«Здравствуйте, мои дорогие, Наташка, Толя и Алешка! От вас давно нет письмеца, и я так волнуюсь. Думаю, может, кто заболел или случилась какая беда на работе. Вы напишите мне быстренько. Если уж горе, так будем переживать вместе.
У нас все хорошо. Бабушка потихоньку топчется. И посуду помоет, и кур покормит. Я тоже бегаю.
Ждем не дождемся вас в гости. По Алешке очень соскучились. Наташенька, ты напиши точно, когда будете ехать, чтоб мы могли вас встретить на станции. Я уже договорилась с бригадиром. Коня мне дадут.
Алешку в дорогу одевай потеплее, а то у нас морозы. Мы-то, правда, не горюем. Дрова есть, сено есть. Я в этом году купила у доярок полгектара сенокосу. Хоть помучились при уборке, зато обошлось дешевле. Теперь сама себя хвалю.
В деревне особых новостей нет. Умер Степан Ященко. Возил целый день дрова, а вечером вошел в хату, напился воды и умер. Жалко, конечно, да что поделаешь?»
Домна Григорьевна остановилась, долго раздумывала, писать ли что об Иване Петровиче. Наконец решила немного подождать. Спрятала недописанное письмо в книжку. Чего беспокоить Наташку преждевременно! Да ничем она и не поможет. Тут уж надо самой…
Наташка давно зовет Домну Григорьевну к себе. Переезжали бы, говорит, с бабушкой к нам. Квартира большая, места всем хватит. Чего вам мучиться в деревне с коровой, с землей. Она даже место в школе уже подыскала. Но Домна Григорьевна не соглашается. Жилось бы ей там, конечно, легче. Работала бы потихоньку. Дети везде как будто одинаковые, и какая разница, кого учить.
Но разница все-таки есть. Уедет Домна Григорьевна, а кто останется? Да и деревенские дети для нее не просто дети. Она ведь их отцов и матерей выучила. Знала дедов и прадедов. А это для учителя тоже многое значит. Ученик еще в школу ходить не начал, а Домне Григорьевне уже известно, чего от него ожидать можно. И никто лучше ее не поймет его, не научит. Так что нельзя Домне Григорьевне уезжать отсюда. Она это еще в молодости поняла. А теперь вот еще и Иван Петрович…
В комнату вошла раскрасневшаяся Федосья, подала руку:
— Прощевай, Домна. Спасибо.
— Не за что, — ответила Домна Григорьевна. — Вам спасибо, что не забываете.
— Грех забывать, пока живы.
Федосья закуталась в платок, взяла кошелку и уже с порога стала наказывать матери:
— Ты почаще на свежий воздух выходи, а то умрешь на печке!
Мать заплакала:
— Чем так жить, лучше бы бог прибрал. Голова болит, очи болят.
— А ты терпи. Жизнь на то и дана, чтоб терпеть.
Мать ничего не ответила, полезла на печь, стала раскладывать подушки. А Федосья, еще раз поблагодарив Домну Григорьевну, пошла домой.
Вслед за матерью на печку забрался и кот. В такой мороз не особенно погуляешь.
Домне Григорьевне тоже захотелось погреться на горячем черене. Она прилегла рядом с матерью. Вначале думала об Иване Петровиче. Может, и он вот так же сейчас сомневается, мучается… Но потом как-то незаметно стала вспоминать Алешку, педшколу. Как они гуляли с ним по городу, как ходили в кино, на концерты. А возвращаясь домой, подолгу стояли где-нибудь в подъезде. Алешка закутывал Домну в пальто. Она всегда ждала этого, чтоб послушать, как бьется у него сердце. И вдруг Домне Григорьевне показалось, что она и сейчас слышит, как оно где-то совсем рядом чуть слышно стучит:
— Тук, тук, тук…
Бочка