Иван Евсеенко – До конца жизни (страница 19)

Максим улыбается как-то виновато, а что на душе у него — поди разберись. Может, обидно ему, что не знает бабка толку в товаре, что не может как следует оценить настоящую работу. Только молчит Максим, виду не подает, горя своего не показывает. А уж горя у Максима — на десятерых бы хватило. Один-одинешенек всю жизнь прожил, ни ласки тебе, ни хорошего слова. Отец у него был, да одно название, что отец. Мальчонкой еще выгнал его из дому — немой, говорит, толку от него мало. Так и вырос Максим по чужим людям, по чужим работам и мастерству своему один выучился. А теперь вот бабка паршивая, может, счастья его последнего лишить хочет. Неужто некому надоумить ее?! Но, видно, некому, каждый своим делом занят, каждый свою выгоду ищет. А Максим вот почему-то не ищет…

— Тридцать, — загибает Антон.

Но бабке, видно, бочка действительно приглянулась. Она уже начинает доставать деньги.

Ну хоть плачь Антону, хоть кричи на всю ярмарку.

А Максиму хоть бы что. Максим подзадоривает бабку, что-то мычит, показывает на пальцах, вертит Антонову бочку на все стороны. Каменный он, что ли? Ему помогают кошелочники, мол, бери, бабка, бери, не прогадаешь.

Один только Антон молчит. Молчит, словно воды в рот набрал. А что туг скажешь? Что скажешь? Поросенка покупать надо.

Бабка уже считает деньги. Рубли, трешки, одна десятка… Бери их да бегом за кабанчиком. А после хочешь запрягай Марфушу и езжай домой, а хочешь поброди еще по базару, поприценяйся. И на душе у тебя спокойно и радостно.

Да что ж это делается, люди добрые?! Что делается?!

Но деньги уже у Антона в руках, уже переиначивать что-нибудь поздно. Он хватает бочку на плечи, с трудом проталкивается к бабкиному возу, а после бежит за кабанчиком и думает лишь об одном — хоть бы не продали его, хоть бы достался он Антону, пусть даже за сорок.

Пока добежал, измаялся весь, измучился, но успел все-таки. Сторговались за тридцать пять и разошлись оба довольные, повеселевшие, дядько по своему делу, а Антон по своему, наскоро запряг Марфушу…

И вот они уже пробираются по воскресным улицам. Кабанчик копошится в мешке, похрюкивает, мурлычет. Антон изредка заглядывает туда, чешет кабанчика за ухом, гладит розовую хрюкалку и все думает, как это они приедут домой, как обрадуется жена: кабанчик все же попался славный и по сходной цене…

Антон достает махорку, закуривает. Почему-то вспоминается ему бабка. Небось тоже сейчас едет домой и никак не нахвалится своей бочкой. А бочка действительно ничего. Получше Максимовой. Тут и говорить не приходится. Взять хотя бы материал. У Максима материал слабенький. Это Антон сразу заметил. И обручи тоже никудышные… Такой бочке красная цена — пятнадцать рублей. Да и то еще постоять надо… А у Антона бочка на славу вышла. Легкая, аккуратная. Ну прямо заглядение! А что сучок — так он засмолится и веку ему не будет… Ладная бочка — что ни говори — ладная…

Антон суетится на возу, снова гладит кабанчика и прикрикивает на Марфушу:

— Но-о, милая! Но-о, красавица…

За тридевять земель

Подбил Матвея на эту поездку Санька Гуляй. Еще с лета, как только узнал, что Матвей засеял пол-огорода луком, едва не каждый день стал заглядывать в дом:

— Ну, что, Матвей Калинович, поедем?

— Так чего ехать? — осторожно опрашивал Матвей.

— Известно чего. Здесь продашь по пятьдесят копеек, а там по полтора рубля, не меньше.

— Оно бы не плохо, — соглашался Матвей, но никаких обещаний не давал.

Так и было отчего помолчать. Саньке что — погрузил свои платки в чемоданчик и айда налегке. А попробуй с луком! Его ведь надо запаковать в ящики или мешки, отвезти в багажную, погрузить-разгрузить. И все ведь не просто так, а за копейку: машина, то да се. Больше протратишь, чем наторгуешь. Да и дойдет ли он еще вовремя до места назначения — неизвестно. Заедешь на этот самый Север и будешь там неделю сидеть без толку, деньги проедать. А потом еще морозы. Прихватит где-нибудь в дороге, и плакал твой лучок.

Но с другой стороны — Санька, конечно, прав. Дома Матвей выручит за лук рублей восемьсот, а разве восемьсот ему нужно! Танька по осени замуж выходить надумала. Ну приданое там: шкафы, платья разные, зеркала, — все есть. Слава богу, Матвей не последний работник в колхозе. Трактор его всегда на ходу, только тронь пускач — и уже запел, заплакал. Две сотни с лишним каждый месяц Матвею выстукивает. Но приданое приданым, а Танька жить хочет своим домом. Матвей пробовал было ее уговорить, мол, чего вам не жить с родителями, дом на четыре комнаты, почти новый еще, всего десять лет стоит, занимайте половину и живите на здоровье. Так нет, заладила свое, я, говорит, хозяйкой хочу быть. Девка она с норовом.

Матвей, правда, устоял бы. Прикрикнул бы на дочь, как следует, и весь тут разговор. Но Санька, он ведь не дурак. Почуял, что с Матвеем не сговориться, и давай на Евдокию давить. Да так аккуратно и ласково, что куда там!

— Вы, уж, Евдокия Демьяновна, отпустите его. Дело выгодное.

— Так разве я держу, — загорится та. — Пускай едет.

Танька тоже подначивать, в разговор встревать:

— Забоишься, батя, сама поеду.

— Ладно, — цыкнет на них Матвей. — Доживем до осени — поглядим.

И, слава богу, дожили. Лук уродился, какого сроду с веку не было. Каждая головка по кулаку. Когда выбирали, так Матвей не удержался, очистил одну и прямо на огороде съел без хлеба и соли. Сдавать такой лук в заготконтору по тридцать шесть копеек килограмм или торговать у себя на базаре по полтиннику — рука не поднималась.

Санька, словно почуяв минуту, сразу появился в доме, глянул на лук и определил:

— Две тыщи, считай, у тебя, Матвей Калинович, в кармане.

— Так уж и две? — для отвода глаз засомневался Матвей.

— А вот чтоб мне с этого места не встать!

Выпили они с Санькой по рюмке и договорились, что, как только закончат в колхозе пахоту, так, не медля, и соберутся в дорогу.

Матвею не терпелось, и он так работал в поле, что даже портрет его в газетке напечатали. Сверху над портретом надпись вроде заголовка: «Равняйтесь на передовиков!», а внизу буквами поменьше: «Тракторист колхоза «Заря» Матвей Калинович Дорошенко выполняет дневные нормы пахоты на двести процентов».

Газетку эту и флажок победителя вручил ему сам председатель колхоза Дмитрий Иванович.

— Вот, — сказал, — поздравляю тебя, Матвей Калинович, с победой. Если бы все так работали, мы давно бы уже в коммунизме были.

— Так я чего, — ответил Матвей, а самому, конечно, приятно.

Тогда под шумок он и договорился с председателем насчет отпуска. Тот с радостью разрешил. Езжай, мол, дело хозяйское. Таньку он тоже уважает. Она доярка — поискать таких надо.

Паковали они лук два дня. Получилось тридцать мешков. Можно было и еще набрать мешков пять-шесть, но Матвей засомневался, примут ли столько в багаж. Санька, правда, его успокоил:

— Примут, Матвей Калинович. Мы на два билета оформим.

И действительно — приняли. Вначале, конечно, покуражились немного, но Санька сунул кому-то трешку, так не только приняли, а даже пообещали отправить тем же поездом, на который у Матвея и Саньки были билеты.

Ехалось им хорошо. Почти всю дорогу без попутчиков, без посторонних людей. Оно и понятно — время зимнее, куда теперь народу ездить? Как только вошли в вагон, Санька сразу запрятал свой чемодан под сиденье. Сколько там у него платков, один бог знает. Может, двадцать, а может, и все тридцать. Вообще, жох этот Санька! Такой жох, что не приведи господь! Где его только не носило! И в моряках, говорят, ходил, и лес заготавливал, и где-то в Сибири был, то ли на стройке, то ли в тюрьме. Черт его разберет!

А лет семь тому назад объявился в селе. С месяц, наверное, деньгами сорил, пил водку да хулиганил. А потом вдруг женился на Варьке Шкандыбе, девке красивой да к работе не больно охочей. Поставили они себе дом возле самого леса и зажили на первых порах как все люди. Санька попритих (деньги, должно быть, закончились), устроился в колхозе шофером. Правда, шофер из него так себе… Ну, еще баранку крутить — туда-сюда, а как только поломка какая, сразу Матвея зовет. Матвей, конечно, не отказывается. Машина-то не Санькина, колхозная. Она бегать должна, трудиться.

Но в последнее время Санька опять за старое принялся. Завел себе целое стадо коз и засадил Варьку вязать пуховые платки. А чтоб все насчет Варьки было шито-крыто, раздобыл ей справку, будто она сердечница. Хотя какое там у нее к черту сердце! Соберутся когда на гулянку, так она четыре рюмки хлобыснет и танцует целый вечер, аж половицы ходуном ходят.

Связываться с Санькой, конечно, опасно. Матвея он в эту поездку не зря тянет. Задумал небось что-нибудь. Ну да ладно. Даст бог, все обойдется.

Матвей тоже кое-как приладил свой чемодан и принялся разбирать постель, время уже позднее, десятый час, но Санька вдруг вытащил из сетки бутылку водки и остановил его:

— Давай по маленькой за удачу.

Матвей немного поколебался, а после махнул рукою:

— Ладно, давай.

Оно, и правда, чего б не выпить с мороза по рюмочке, поговорить, дорога им предстоит дальняя, за двое суток успеют еще выспаться. Вдвоем они быстро организовали закуску: вареную курицу, сало, огурцы. Санька разлил и похлопал Матвея по плечу:

— Со мной, Матвей Калинович, не пропадешь!

— Ага, — поддержал его тот. — Не пропадем.