Иван Евсеенко – До конца жизни (страница 15)

Прислали ее к ним в прошлом году. Домна Григорьевна устроила Танечку на квартиру к бабке Аксинье. Хата большая, чистая и недалеко от школы. Танечке понравилось. Аксинья тоже не нахвалится квартиранткой. Встретит где Домну Григорьевну и начинает:

— Дай ей бог здоровья, голубушке. И в хате побелит, и дров нарубит, и воды принесет. Даром что город-екая.

Домна Григорьевна тоже похвалит Танечку, а сама подумает — убегать ей надо отсюда. Поработала год, и хватит. Подружек нет, парня хорошего тоже нет, По вечерам сидит на печке да книжки читает.

Конечно, с годами и на ее душу кто-нибудь найдется. Тракторист или шофер из демобилизованных. Впутается она в хозяйство, в землю, а там еще дети… Но главное — с работой у нее не ладится. Ученики не слушаются. То из резинок примутся стрелять, то чернильницы друг другу подставляют.

Танечка, правда, крепится. Вот и сейчас бормочет:

— Я, Домна Григорьевна, все равно работы не брошу. Привыкну.

А может, стоило бы бросить. Зачем же зря мучиться. Да и детям от этого толку мало. Уехала бы в город, устроилась в библиотеку или детский сад. Годика два-три поработала, потом вышла замуж… Хотя, может быть, и не в этом счастье. Не будет работы по душе, так никакое замужество не поможет.

По дороге им встретилась материна сестра Федосья. Увидев Домну Григорьевну и Танечку, принялась объяснять:

— Из магазина иду. Хлеб дают.

— Народу много? — спросила Домна Григорьевна. Ей ведь тоже хлеб нужен.

— Много, — ответила Федосья и стала интересоваться, как там мать, ходит ли понемногу.

— Да ходит, — вздохнула Домна Григорьевна. — Вы б проведали когда.

— Будем живы-здоровы, проведаю.

Они постояли еще немного, поговорили о Наташке, о гриппе, которым люди теперь болеют каждый год то ли от сильных морозов, то ли от совсем никудышного здоровья. Наконец Федосья заторопилась:

— Пойду я помаленьку. Корова еще не поена.

Вместе с ней ушла и Танечка. Она хотела забрать у Федосьи платок с хлебом, по-деревенски повязанный через плечо, но та не отдала его, замахала руками:

— Не надо, голубка. Пальто замажешь.

В магазине, и правда, народу полно. Шумят, спорят. Домна Григорьевна заняла очередь. Но бабы, увидев ее, затараторили все вместе:

— Вы уж, Григорьевна, возьмите без очереди. С урока небось?

— С урока, — ответила Домна Григорьевна и пошла к прилавку.

Продавщица подала ей через головы шесть буханок, еще теплых, пахучих. Домна Григорьевна сложила их на руку и вышла из магазина. Хлебный запах защекотал ноздри. Когда-то в детстве Домна Григорьевна очень любила отрезать краюшку хлеба, намазать ее чесноком и съесть с холодной водой. А теперь внучонок любит. Наташка часто просит чеснока прислать. Говорит, спасу нет от парня — дай, и все. Интересно даже. Домна Григорьевна всего ведь один раз ему показала, когда летом приезжали. А вот запомнил.

Домна Григорьевна остановилась, чтоб пропустить подводы, которые везли от речки сено. Впереди Макар. Пьяный, еле на ногах держится. Видно, еще где-то успел опохмелиться. Но Домну Григорьевну заметил сразу. Обнял за плечи и стал просить:

— Григорьевна, дай рубль.

— Зачем тебе?

— Выпить с хлопцами надо.

— Может, хватит? — попробовала его уговаривать Домна Григорьевна. — Жена будет ругаться.

— Не будет, — махнул рукою Макар. — Дай рубль.

— Нету, — соврала Домна Григорьевна. — Ей-богу, нету. На хлеб последний истратила.

Макар больше просить не стал. Поплелся вслед за подводами, останавливая по дороге встречных баб. Рубль, конечно, он у кого-нибудь да выклянчит. Пообещает привезти дров или сена. За это иная баба не то рубль, душу ему готова отдать. Лишь бы привез. А уж Макар привезет. Из собственного двора уворует, но обещание выполнит.

Человек он добрый. В помощи никому не отказывает. С покойным Алешей они когда-то быстро подружились. Все, бывало, сидят о политике беседуют, о жизни. Но Макару повезло. Он сам говорит, что ему повезло, как никому.

В прошлом году Домна Григорьевна пригласила его в школу, чтоб про войну детишкам рассказал. Он пришел трезвый, выбритый, в чистой рубашке. Детишки ему вопросы разные задают, а он, знай, об одном рассказывает, как жив остался.

Ранило, меня, говорит, в третий раз. Лежу в госпитале и чувствую, если вернусь на фронт — убьют. И убили бы. Но тут на турецкий фронт рядовых набирали. Вот я и записался. Хотя к тому времени уже младшим лейтенантом был. Потому и жив. На турецком фронте ведь никакой войны не было.

И ушел, сколько дети его ни просили рассказать еще что-нибудь. А вечером напился и чуть не замерз возле магазина.

Дрова в печи уже почти перегорели. Осталось всего две-три головешки. Но их можно и оттушить. Мать немного успокоилась. Даже отцедила поросячью картошку, налила борщ и кое-как сложила постель. И на том спасибо.

Домна Григорьевна положила хлеб в шкаф, переоделась в фуфайку и пошла в сарай. Подмыла корове вымя, спутала и стала доить в миску. С доенкой теперь ходить нечего. Больше как по два литра в день Лыска не дает. Коту да поросенку, правда, хватает. Лыску пора бросать. По расчетам через полтора месяца должна бы отелиться. Вот начинается времечко! Ночью надо вставать раза по три. А то в прошлом году Домна Григорьевна немного проспала. Пока туда да сюда, у теленка уши примерзли. Мать ее после всю зиму корила.

Домна Григорьевна вышла от коровы, прикрыла молоко чистой цедилкой, а сама полезла на вышки посмотреть, нет ли яиц. В ящике лежал только по́клад из мела. Проклятые куры! Кудкудахчут каждый день, а яйца нет. Разжирели, наверное. А может, морозу боятся.

Домна Григорьевна слезла назад, открыла поросячью загородку, плеснула в ряжку немного молока. Кабан хрюкнул, начал смоктать, время от времени поглядывая на Домну Григорьевну. Она почесала ему живот, потом померила четвертями от ушей до хвоста. Получилось семь четвертей с половиной. Можно бы и колоть. Но Домна Григорьевна все медлит. Наташка обещает приехать в конце месяца. Тогда и заколют. Созовут на свежину родственников, соседей, хорошенько посидят, погуляют. А то бог знает, когда и собирались.

В хате Домна Григорьевна процедила молоко, затовкла борщ, налила матери супу, Хотела и сама присесть, но вовремя глянула на часы. До урока оставалось всего пятнадцать минут. Снова пора переодеваться и бежать.

Мать на этот раз ничего не сказала. Спросила только, скоро ли придет. А то работы ведь непочатый край. В погреб слазить надо. Капуста небось начала гнить. В сарае тоже надо поладнать. Навоз поотбрасывать, подостлать свежей соломы, чтоб корова не простудилась. Как это еще мать забыла, что дров на завтра нет ни палки, да и белье третий день валяется неглаженым. Но сегодня Домна Григорьевна должна бы все успеть. Лишь бы в школе никакого совещания не придумали.

Уроки прошли хорошо. На одном даже Иван Петрович был. Домна Григорьевна немного разволновалась. Он ведь к ней редко ходит. Да и то в тетрадку ничего не записывает, разбора урока не делает, а лишь сидит на задней парте да смотрит. Сколько раз она его просила:

— Ты уж, Иван, если ходишь, так ходи, как к другим. Дневник требуй.

Но он не слушается. Вот и сегодня о дневнике даже не заикнулся. Хоть его, по правде сказать, и не было.

В учительской разговоры одни и те же. Про хозяйство, про войну, про то, какие дети теперь пошли балованные. Девчушки в пятом классе зеркальца позаводили, а ребята курят по-за сараями и туалетами. На уроке подойти нельзя — табаком несет за километр.

Одна Танечка участия в разговоре не принимает. Сидит возле печки с книжкою в руках, дожидается звонка. Домна Григорьевна подошла к ней, стала спрашивать:

— Что задумалась, Танечка?

— Ничего, — вздохнула та. — Урока жду.

Домна Григорьевна тоже вздохнула. Чем еще помочь Танечке, она не знает. И никто не знает. Пробовали ходить к ней на уроки, разговаривали с детьми. Ничего не помогает. Пока Домна Григорьевна или Иван Петрович сидят в классе, все хорошо: рассказывает Танечка про войны, про революции. Дети даже рты пораскрывают. Но как только посторонние уйдут, поднимается шум и гам, почище, чем на перемене. Танечка плачет прямо на уроке. Да и как тут не заплачешь.

В их деле одного желания мало. Учителем родиться, наверное, надо. Опыт, конечно, опытом. Но если можешь как-нибудь без школы прожить, так уж лучше, правда, в библиотеку пойти или в детский сад. Хотя и там человек себя на месте должен чувствовать. А Танечка своего места еще не выбрала. Ошиблась она, что пошла в педагогический. Теперь ошибку исправлять надо бы, пока молодая. Может, попросить Ивана Петровича, чтоб переговорил о ней в роно? Пусть устроят там инспектором или еще кем-нибудь. Места, наверное, есть.

Домне Григорьевне недавно в который раз предлагали перейти методистом. Квартиру обещают. Но она не соглашается. Не ее это дело — проверять да инспектировать. В класс тянет, к детям. Без них так и жить вроде бы незачем. Жаль, конечно, что хозяйство много времени отнимает.

А Танечка себя в городе лучше бы чувствовала. Недавно пожаловалась Домне Григорьевне:

— Мне бы по асфальту пройтись чуточку.

И ничего в этом удивительного нет. Городской человек все-таки.

А на часах уже полтретьего. Мать, наверное, места себе не находит. Домна Григорьевна распрощалась с учителями. Не до разговоров. Пора домой идти да за работу браться.