Иван Евсеенко – До конца жизни (страница 13)
Емеля долгое время шел молча в этой ночной тишине и безмолвии. Но вот он еле слышно присвистнул — и тут же на его присвист в лугах отозвалась, забеспокоилась какая-то птица. Емеля выслушал ее и засвистел, закричал снова, но уже совсем по-иному, вкрадчиво, с придыханием и даже как будто со стоном. И тотчас иная, разбуженная им птица застонала, заплакала где-то возле речки. И все это отдавалось в сердце Емели сладкой болью и опустошением. Не раз и не два бродил он по ночному замирающему лесу, будил его и разговаривал с ним о своей жене Марии, ушедшей от него навечно вот уже три года…
А на зов Емели откликнулся уже весь лес: сова, которая в этих местах, кажется, и не водилась, радостно заухала, захлопала крыльями; вездесущие сороки принялись стрекотать и кружить над березами и ольхами. А Емеля будил все новых и новых обитателей, и вскоре весь лесной и болотный мир уже о чем-то переговаривался с ним, что-то советовал, от чего-то предостерегал.
Емеля, посвистывая и покрикивая, манил его за собою в деревню, словно по каким-то причинам боялся появиться там один без сопровождения неисчислимого сонма птиц, лягушек и рыб. Но вот он услышал, как возле клуба всхлипнул-заиграл баян, как призывно, весело засмеялись девчата — и остановился, минуту-вторую смотрел куда-то вдаль на уже оставшиеся позади лес, луг и речку, а потом подал своим провожатым знак, мол, теперь я доберусь сам, спасибо, возвращайтесь домой, отдыхайте и не волнуйтесь…
Птицы, лягушки и даже неизвестно как оказавшиеся здесь звери в последний раз что-то прокричали Емеле: то ли желали ему счастливого пути, то ли обижались, что он не берет их с собою, — а потом послушно отстали и вскоре затихли в ночных лугах и туманах…
К клубу Емеля пробрался огородами — весь продрогший и мокрый с головы до ног. Выждав, когда баян после короткого перерыва заиграл быстрый, но несуетливый танец, он вдруг появился на середине круга, хлопнул в ладоши, потом по-птичьи раскинул руки и крикнул изумленным девчатам:
— Ну, которая?!
Девчата в разнобой ойкнули, но тут же самая веселая и бойкая из них ответила Емеле:
— Стар ты, дед Емеля!
— Как это стар? — остановился он против обидчицы.
— А вот так, стар, и все.
— Ах ты, красноперка! — стал наступать на нее Емеля, но опомнился, хлопнул себя ладонями по голенищам и вдруг проговорил: — По щучьему велению, по моему хотению — стать мне добрым молодцам, писаным красавцем!
Девчата опять ойкнули, но Емеля, не обращая на это никакого внимания, как-то замысловато три раза крутанулся, и когда предстал снова перед девчатами, те не поверили своим глазам. В темноте им показалось, что Емеля, правда, помолодел лет на двадцать, а то и больше…
Самая веселая и бойкая первая по достоинству оценила Емелино превращение, выскочила в круг и подала ему руку. Емеля принял ее, гордый и независимый, вначале легко провел насмешницу по кругу, как бы приглашая всех посмотреть, достойны ли они друг друга, а потом, веселя публику и добрея душою, попеременно стукнул о землю носком и пяткой резинового сапога и пропел:
Напарница Емелина не растерялась и ответила ему припевкой еще побойчей:
Молодежь после этого, как-то в одно мгновение разбившись на пары, высыпала в круг. И пошло веселье. Емеля, удивляя всех, танцевал без передышки, с притопыванием и присвистыванием, выделывая такие замысловатые фигуры, что молодежь могла только завидовать.
Баянист вскоре умаялся и запросил пощады. Тогда завклубша включила радиолу, и она через киношные динамики принялась будить округу какими-то невозможными, иноземными словами.
Емеля на минуту остановился, чтобы привыкнуть к этим молодым призывам, к этому невиданному, пагубному, как ему казалось, веселью. Но привыкнуть как следует Емеле не удалось: из круга, где все колыхалось, накатывалось друг на друга, билось словно в каких-то невидимых сетях, ему закричали:
— Давай, дед! Давай!
Емеля встрепенулся, весело нырнул в эту сеть и в следующее мгновение, изловчившись, под одобрительный девичий смех пошел вприсядку, ничуть не обращая внимания на иноземные слова и музыку, которые неслись из поставленного на крыше динамика:
…Расходиться из клуба начали поздно ночью. Девчата взяли Емелю под ручки и, выстроившись в шеренгу, пошли провожать его домой. Емеля не противился, шел степенно, слушая, как девчата поют, казалось, специально для него, но уже не те, чужие, неистовые песни, а свои, понятные и доступные:
Емеля растрогался и возле дома, прощаясь с девчатами, стал обещать им:
— Просите, что угодно! Все сделаю!
— А нам ничего не надо, — весело ответили те и пошли дальше.
Шеренга их тут же распалась. Откуда-то из темноты вынырнули ребята, вклинились в нее, разобрали девчат и стали разводить их каждый по своим заветным местам…
Емеля посидел немного на крылечке, подождал, пока стихнут девичьи и ребячьи голоса, а потом огородами, не заходя в дом, выбрался за село.
Шел он теперь осторожно, стараясь ничем не нарушить, не встревожить сонный, отдыхающий после дневной жары луг и лес, ничем не побеспокоить их обитателей, которым вскоре уже предстояло пробудиться и пробудить своими песнями и клекотом весь мир для забот и радостей.
Возле озера давно уже никого не было. Костер истаял, погас, по-хозяйски засыпанный землею; примятая трава опять набралась силы, ожила от ночной росы и прохлады. Емеля присел на песок, долго вслушивался в ночную безмолвную темноту, а потом, уловив в ней какое-то, только одному ему известное мгновение, подал чуть слышимый знак.
Несколько минут он ждал ответа. Но так и не дождался: озеро молчало, холодное, бездыханное…
Домна Григорьевна
Сегодня Домна Григорьевна снова проспала. Проснулась, когда по радио уже передавали последние известия. А ведь вчера загадывала встать пораньше, чтоб управиться до работы вытопить печь. Ну да ладно.
Она надела фуфайку, подпоясалась старым платком, чтоб не продуло поясницу, и вышла в сенцы. Отыскала деревянную лопату, веник. Снегу сегодня, наверное, намело по самые окна. Еще с вечера начал падать.
И правда, возле порога сугроб — даже погреба не видно. Хоть бы капуста не померзла. Надо будет сегодня слазить. Домна Григорьевна принялась отбрасывать снег с крылечка. А его уже и отбрасывать некуда. Зима в этом году снежная. Оно, конечно, неплохо. Лишь бы весною не позаливало огороды.
Возле будки с курами Домна Григорьевна передохнула. Петух, услышав ее шаги, спрыгнул с вышек и закричал не своим голосом.
— Рано еще! — прикрикнула Домна Григорьевна.
Перепуганные куры захлопали крыльями. Из-под стрехи вылез кот, потерся о валенок, помурлыкал и стал проситься в тепло. Домна Григорьевна впустила его. Налила вчерашнего молока. Кот начал хлебать, причмокивая, переступая с лапы на лапу.
А Домна Григорьевна снова вышла во двор, открыла сарай. Промерзшие ворота заскрипели по-утреннему бойко и весело. Слава богу, день начался.
В потемках Домна Григорьевна наскубла корове сена, перебросила через загородку. Корова вздохнула, нехотя поднялась с належалого места. В углу завизжал поросенок, стал биться в дверцы.
— Чу-чу! — пригрозила Домна Григорьевна. — Ненасытный! — Но все-таки бросила охапку подстилки. Пусть погреется…
Пока она возилась в сарае, Петровы уже затопили. Потянулся дым и над другими хатами. А Домна Григорьевна снова припаздывает. Вроде бы и не гуляла…
Она вошла в хату, обмела на валенках снег и позвала мать:
— Мамо!
— Га! — кинулась та спросонья.
— Трубу открывайте.
Мать долго путалась в одеяле, постанывала, наконец загремела кружка́ми:
— Мороз здоровый?
— Здоровый.
— Еще куры померзнут. — Мать свесила с печи белые высохшие ноги. Стала натягивать чулки, как всегда, задом наперед.
— Ничего с ними не станется, — ответила дочь.