Иван Евсеенко – До конца жизни (страница 12)
— Что, рука не поднимается? — опять принялся за свое Зимин.
— Да нет, — ответил Емеля. — Может, домой кто заберет?
— Зачем? — отказался за всех Николай Савельевич. — Вместе ловили, вместе и ухи отведаем.
— Ну, глядите! — пожал плечами Емеля и тут же принялся разделывать щуку.
Пока он с нею возился, Иван Владимирович, Зимин и Николай Савельевич, расстелив под кустом недалеко от костра кусок брезента, начали выкладывать каждый свои запасы. Николай Савельевич поставил бутылку коньяка, положил рядом с ней длинный батон копченой шестирублевой колбасы и еще что-то в высокой, туго запечатанной банке. Иван Владимирович присовокупил ко всему этому свой пакет: бутылку коньяка, бутылку охотничьей водки, сыр, полкилограмма мясной венгерской корейки, яблоки. Но Зимин их перещеголял. Все у него было задумано как-то попрочней, поосновательней. Из своего бездонного рюкзака он первым делом достал ложки, рюмки, три буханки хлеба… потом выложил целый ворох зеленого лука, десятка два сырых и вареных яиц, огурцы, помидоры и даже банку, видно сохранившихся еще с прошлого года, грибов. И лишь в самом конце он как бы невзначай приставил к бутылкам Николая Савельевича и Ивана Владимировича свою, судя по аккуратной медицинской пробке, бутылку со спиртом. Критически оглядев весь стол, Зимин как-то ласково и добродушно улыбнулся:
— Ну, скатерть-самобранка, попотчуй мужичков!
— А не многовато? — засомневался, хотя тоже с улыбкою, Николай Савельевич.
— А это мы поглядим сейчас, — успокоил его Зимин и позвал Емелю: — Ну, как там?
— Иду, — отозвался тот.
По первой они выпили под жареную рыбу. Тост на правах хозяина держал Зимин.
— Дорогой Николай Савельевич, — начал он. — Рады мы видеть вас в наших краях. А еще больше рады, что человек вы справедливый, простой, крестьянский, можно сказать, человек!
— Спасибо, — перебил все больше воодушевлявшегося Зимина Николай Савельевич. — Спасибо.
Они все вчетвером, по-товарищески чокнувшись, выпили.
— Хорошо-то как! — вздохнул Николай Савельевич. — Ей-богу, лет десять так не отдыхал.
Иван Владимирович искренне обрадовался этому признанию Николая Савельевича. Значит, он все-таки не ошибся, что повез его именно сюда, к Зимину.
После первого, немного затянувшегося тоста они выпивали еще несколько раз и за Зимина, и за Ивана Владимировича, и за Емелю, без которого, по общему мнению, о такой удачной рыбалке нечего было даже и думать.
Емеля смущался, поминутно бегал от костра к брезенту, подсовывал всем то рыбу, то хлеб, то колбасу или тщательно вымытый в озерной воде лук. Сам же он закусывал мало, кидал в рот ломтик-второй хлеба и тем, кажется, был сыт и доволен. К рыбе он за все время ни разу почти не прикоснулся. Ничего в этом, конечно, особенного не было. Рыба ему, поди, не в диковинку. Зимин, правда, рассудил все по-иному. Весело, с какой-то удвоенной силою налегая на белое щучье мясо, он не давал Емеле покоя:
— Ты не тоскуй, Емельян Иванович, не тоскуй! Может быть, мы какую иную заловили!
— А чего тосковать? — простодушно улыбался Емеля. — Радоваться надо. На то и рыбалка.
На свежем озерном воздухе хмель их почти не брал, хотя Зимин уже отбросил в кусты две опорожненные бутылки. Лишь после горячей, пахнущей перцем, лавровым листом и еще какими-то луговыми травами ухи, после еще двух или трех рюмок они все заметно порозовели, и разговор у них пошел побойчее, пошутливей. Потом потянуло их на песни. Николай Савельевич, неожиданно прервав разговор, весело улыбнулся и спросил:
— Споем, что ли, ребята?
— Споем, — охотно откликнулся Зимин.
Но прежде чем начать, они долго спорили и обговаривали, что петь. Захмелевший Зимин предлагал какие-то замысловатые телевизионные песни, которых толком никто не знал. Иван Владимирович затянул было про рябину и дуб, но она почему-то не пошла. Тогда Николай Савельевич, подвинувшись поближе к костру, запел сам грустную нездешнюю песню.
Зимин начал было ему помогать, путая украинские и русские слова, но тут же осекся, наверное почувствовав, что с этими непонятными словами, с этой песней ему сейчас никак не справиться.
Иван Владимирович и Емеля тоже молчали. Как-то действительно неловко было мешать сейчас Николаю Савельевичу, портить ему настроение, путать его мысли…
Так Николай Савельевич и спел в одиночестве всю песню до самых ее последних слов о вдове и двух ее дочерях-красавицах.
Чтоб как-то сгладить установившееся после этого молчание, Иван Владимирович снова попробовал запеть свою — про рябину и дуб:
И на этот раз она удалась. Ее подхватили: Зимин густым неостановимым басом, Николай Семенович с Емелей тенорами, звонкими и чистыми.
Ивану Владимировичу до преступного было приятно, что его песня, в отличие от песни Николая Савельевича, всем пришлась по душе, что поется она легко и слаженно.
После такого пения не грех было и выпить. Иван Владимирович, гордый и счастливый, сам принялся наливать рюмки. Но тут всех удивил Емеля. Он прикрыл свою рюмку рукою и вдруг обратился к Николаю Савельевичу:
— Можно вам задать одну задачу?
— Какую? — улыбнулся тот неожиданной просьбе.
— Да так, пустяшную, — как будто даже застеснялся Емеля. — Вот если бы у вас все было в жизни, чего бы вы еще пожелали?
Николай Савельевич на минуту задумался, а потом все так же с улыбкою ответил:
— Покоя, наверное.
Емеля тоже задумался, опустил голову. Казалось, он растерялся и теперь сам не рад, что затеял этот разговор. Но вот он как-то длинно, изучающе посмотрел на Николая Савельевича:
— Ну, а если бы и покой был?
Николай Савельевич снова замолчал и теперь, судя по всему, надолго.
Все стали ждать, чем закончится разговор. Ивану Владимировичу почему-то хотелось, чтобы Николай Савельевич ответил как-нибудь особенно удачно, после чего Емеля успокоился бы и понял, что нет и не может быть такой задачи, которую Николай Савельевич не решил бы.
— Брось ты, Емельян Иванович, — попробовал выручить Николая Савельевича Зимин. — Лучше выпьем.
— Дак я ничего, — отозвался Емеля.
Он поднялся с земли, подбросил в костер дров, принес оттуда последнюю сковородку с рыбой и начал прощаться:
— Пора мне.
— Посидел бы еще, — скорее для видимости стал уговаривать его Зимин.
— Нет, пора, — покачал головой Емеля.
Он отошел в сторону, повозился немного возле лодки и невода, собрал успевшую просохнуть одежду, а потом совсем незаметно исчез в уже начавшей опускаться на луг темноте…
В следующее мгновение всем показалось, что его вовсе здесь и не было. Иван Владимирович, отвлекая Николая Савельевича от размышления, заторопился чокнуться с ним и еще раз пожелать ему здоровья и жизненной удачи.
Николай Савельевич охотно откликнулся на этот тост и впервые за весь вечер выпил свою рюмку до дна.
О Емеле они все втроем, словно сговорившись, больше не вспоминали: разговоры у них потекли спокойнее, доверительней.
Вскоре они принялись уже выпивать «посошок», и тут Николай Савельевич как бы между прочим поинтересовался у Ивана Владимировича:
— Ты который год на комбинате-то?
Сердце у Ивана Владимировича екнуло, но он нашел в себе силы ответить спокойно и ровно, как будто этот вопрос был для него совершенно праздным и несущественным:
— Десятый. А что?
— Да так. Не многовато ли?
Теперь уже никаких сомнений у Ивана Владимировича насчет перемен в собственной судьбе не осталось. Хмельная радость захлестнула его, и он, ничуть не стесняясь Зимина, почти выдал ее, словно подталкивая Николая Савельевича на нужное решение:
— Многовато, конечно…
Еще брезжил где-то над лугом краешек закатного, истомившегося за день солнца, а летняя недолговечная темнота уже усыпляла, убаюкивала все в округе: лесные ручейки и болотные кочки, кусты дикой смородины и ежевики, птичьи гнезда и речные заводи. И нельзя даже было понять, откуда она нагрянула: то ли опустилась вместе с туманом с прозрачного, еще беззвездного неба, то ли, наоборот, родилась где-то в росных травах и теперь поднимается все выше и выше, еще робкая, но уже неостановимая и никому не подвластная.