Иван Евсеенко – До конца жизни (страница 10)
Стали знакомиться.
Зимин доложился как-то по-военному, строго и даже непривычно для него:
— Зимин Афанасий Михайлович, председатель колхоза.
Потом и старичок поочередно, вначале Ивану Владимировичу, а после Николаю Савельевичу протянул заскорузлую, видавшую виды руку и назвался:
— Емеля.
Зимин тут же кинулся поправлять его:
— Емельян Иванович то есть.
Но старичок настоял на своем:
— Оно проще так, Емеля-то.
Слушая эту немного смешную перебранку и наблюдая за Емелей, Иван Владимирович наконец вспомнил, где он видел старичка — на базаре в рыбном ряду. И мало того что видел, так еще и разговаривал, покупая раз или два окуней для заливного.
К разговорам Емеля охоч, особенно о рыбалке, о всяком зверье и птицах. Рыбу он, несмотря ни на какие запрещения и штрафы, ловит по старинке: сетью, жаками, а случается даже ездит с остями «на посвет». Браконьером себя Емеля не считает, объяснял все очень просто. Мол, и отец его так ловил, и дед, а рыба не перевелась. Потому как в настоящие снасти попадается лишь старая, пожившая и много повидавшая на своем веку рыба, которой и так уж помирать пора. А молодняк сквозь сети и жаки проходит свободно. И тут не Емелю надо ругать, а тех городских с удочками и еще бог знает с чем, которые и зимой и летом губят молодняк без всякого понимания рыбьей жизни.
Вспомнив все это, Иван Владимирович насторожился и посетовал про себя на Зимина: «Ну, удружил старик!» Правда, тут же он постарался успокоиться. Не остями же они, в самом-то деле, будут бить рыбу? Половят удочками, спиннингом, а Емеля покажет им места — и вся его задача. Да и переиначивать что-либо было уже поздно.
Емеля, сразу узрев, что вся рыбалка затевается ради Николая Савельевича, обстоятельно допрашивал его:
— Дак вам всю программу показать или как?
— А что за программа? — улыбнулся Николай Савельевич.
— Ну, известное дело, рыбу-то по-разному ловить можно.
— Да попроще бы что-нибудь.
— Тогда понятно, — засуетился Емеля. — За инструментом только заехать надо.
— Это можно, — посмотрел Николай Савельевич на Ивана Владимировича.
Тот не стал дожидаться напоминаний, быстро завел машину. Емелина хата находилась на другом конце села недалеко от речки. Была она едва ли не одного возраста с Емелей: вся какая-то скрипучая, ненадежная, словно стояла на куриных лапках. К тому же из двух выходивших на улицу окон одно за какой-то крестьянской надобностью было заложено бревнами, и от этого вся хата, казалось, ехидно подмаргивает каждому прохожему и проезжему…
Емеля первым по-хозяйски выбрался из машины, на минутку скрылся в таком же ненадежном, как и хата, сарайчике и вскоре вынес оттуда ни мало ни много, а самый настоящий неводок. Сработан он был по всем правилам: поверху шли берестяные, в двух или трех местах перемежаемые алюминиевыми солдатскими фляжками поплавки, понизу — свинцовые, судя по всему, сделанные на заказ грузила, на палках-держаках были приспособлены две небывалых размеров гайки, а завершала все это полупудовая гиря на кульмене.
При виде невода у Ивана Владимировича похолодело на сердце. Но Николай Савельевич равнодушно молчал, словно ничего особенного и не происходило. Иван Владимирович так и не смог понять: поощрительное это молчание или, наоборот, осуждающее. А ведь накричи сейчас Иван Владимирович на Зимина и Емелю, Николай Савельевич сможет подумать о нем: «А ты, братец, оказывается, трусоват, на большие дела тебя ставить никак нельзя». С другой же стороны — сделай Иван Владимирович вид, что никакого нарушения здесь нет, опять-таки все может обернуться не лучшим образом. Николай Савельевич вполне законно разочаруется в нем: мол, что же ты, Иван Владимирович, на поводу идешь бог знает у кого.
И все-таки Иван Владимирович промолчал. В самый последний момент ему пришла в голову по-детски простая мысль, что как бы там ни было, но все же слово — серебро, а молчание — золото. Под сегодняшний день, наверное, самое главное — не испортить Николаю Савельевичу настроение…
Пока Иван Владимирович обо всем этом думал, пока ругал про себя Зимина, за которого, может быть, и правда, ее стоило бы заступаться, Емеля слазил на чердак и достал оттуда три пары новеньких, ни разу не надеванных лаптей и целый ворох латаных-перелатаных штанов и рубашек.
— Оно того, — начал объяснять он, — в воду придется заходить. Примеряйте.
Первым, к удивлению Ивана Владимировича, стал натягивать на себя Емелины одежки Николай Савельевич. Они оказались ему немного маловатыми, но он лишь весело улыбнулся и махнул рукой:
— Сойдет.
Иван Владимирович этой улыбке Николая Савельевича обрадовался. Все-таки, видно, он не ошибся, когда не стал опережать события и промолчал. Затея Емели Николаю Савельевичу как будто нравится.
Вдвоем с Зиминым Иван Владимирович тоже начал примерять и лапти, и пропахшие рыбою Емелины одежки. Лапти им подошли, а вот штаны и рубашки были явно не впору. Емеля от этого как-то расстроился и хотел уже было бежать в хату за чем-нибудь еще, но Зимин остановил его:
— Ладно, заедем ко мне.
— Придется, наверное, — виновато согласился Емеля.
У Зимина они задержались совсем недолго. Иван Владимирович даже не выключал мотора. Председатель обернулся минутою: вместе с двумя поношенными, но еще вполне пригодными в обыденной крестьянской жизни костюмами он осторожно приладил в машине чем-то туго набитый рюкзак.
Иван Владимирович про себя похвалил Зимина. Мужик он все-таки догадливый и рассудил все правильно: чем погреться и у Ивана Владимировича, и у Николая Савельевича, понятно, есть, а вот с закуской не особенно-то. Они ведь больше на рыбу надеялись. А Зимин — вишь как — рыба рыбою, а рюкзак заготовил поувесистей. Может, все-таки правильно сделал Иван Владимирович, что замолвил за него слово. Пусть потянет еще годика два-три. Смотришь, дела и поправятся, если, конечно, помочь ему как следует.
Иван Владимирович совсем повеселел и даже перестал думать о злополучном неводке, который до этого все время не давал ему покоя. Да и действительно, о чем тут думать?! Ведь ничего особенного не случится, если они раз-другой затянут в каком-нибудь заброшенном озерке, которое к августу небось совсем пересыхает, и рыба в нем гибнет без всякой пользы.
Размышления Ивана Владимировича неожиданно перебил Зимин. С какой-то хитрецой и подначкой он вдруг задел Емелю, словно продолжал с ним недавно прерванный спор:
— Ну так что, Емельян Иванович, может, все-таки в Тайное?
— Нет, — заученно запротивился тот. — Какая там ловля!
— А куда же?
— Так понятно куда. В Милоградовщину или на Цыганский берег.
Но Зимин с прежним баловством и хитрецой стоял на своем:
— А я все-таки думаю — в Тайное. Глядишь — заловим ее.
— Кого? — вмешался в разговор Иван Владимирович.
— Да щуку, — деланно и совсем уж нарочито вздохнул Зимин. — Емельян Иванович три года за ней гоняется. Побеседовать хочет.
— О чем, если не секрет?
— А кто его знает! Может, царем ему каким стать охота. Щука, она на все способна.
— А-а, — улыбнулся Зимину Иван Владимирович. — Раз такое дело, надо бы съездить. Гуртом мы ее сразу!
Емеля еще немного поотнекивался, предлагал множество, по его понятиям, самых удачливых в Прохоровке мест, но потом, когда его начал просить и Николай Савельевич, наконец-то все-таки согласился:
— Если общество желает, тогда, конечно.
Зимин, опять-таки деланно, приободрился, похвалил Емелю:
— Давно бы так, Емельян Иванович. — И тут же скомандовал Ивану Владимировичу: — Здесь налево.
Вначале они долго ехали невысоким шумливым березнячком, а потом выскочили на луг, уже кое-где скошенный, и стали обминать длинную, с домиком-вагончиком посередине кошару, где как раз начиналась обеденная дойка. У Ивана Владимировича промелькнула было мысль завезти туда Николая Савельевича и напоить его свежим парным молоком. Но он тут же, хотя и не без сожаления, отказался от нее. Все-таки ни к чему им сейчас появляться перед доярками с неводом, с пакетами и рюкзаками, с целым ворохом рыбацкого снаряжения. Да и время уже не раннее. А в жару какая рыбалка?!
За кошарой началось небольшое болотце, и они в нем едва не засели, но потом дорога выровнялась, опять нырнула в перелесок, на этот раз уже в ольшаник, снизу непролазно заросший крушиною и ежевикою.
Озеро появилось как-то совсем неожиданно, словно оно действительно тайно и не на долгое время выползло из этих зарослей, чтоб погреться на солнце, подышать луговым разнотравьем, а к вечеру опять спрятаться в лесной непроходимой чащобе.
Расположились они почти возле самой воды, удачно запрятав машину между двумя уже начинающими стареть ольхами.
Пока Иван Владимирович, Зимин и Николай Савельевич натягивали на себя рыбацкую одежду, пока переобувались, радостно удивляясь, какая все-таки удобная легкая обутка — лапти, Емеля, закатав до колен штаны, нырнул в прибрежные заросли, в высокое, почти полностью закрывавшее его царь-зелье и вскоре выехал оттуда на зыбкой остроносой лодчонке. За эти несколько минут он как-то весь преобразился: его видавшая виды кепка торжественно сбилась на затылок, и сам он был весь торжественный, решительный. Критически осмотрев рыбаков, Емеля принялся по-атаманьи распоряжаться:
— Ну что, приступим?!
— Как прикажешь, — отозвался за всех Иван Владимирович, наконец-то полностью отрешившись от всех своих страхов и сомнений.