Иван Евдокимов – Колокола (страница 16)

-- Пупсенька! Пупсенька! Где мой Пупсенька! Дайте мне моего Пупсеньку!

И заплакала и развалилась, как тесто, вылезшее из квашни, на руках приживалки.

Генеральше подали стул из груды наваленных соседских вещей. Генеральша плакала и взывала.

Рукава, извиваясь, ползли по земле, поднимали на огонь медные горла и шипели белыми выстрелами клокотавшей воды. Огонь пил воду пересохшими губами -- и его не могли напоить. Он захлебывался в одном окне, откидывался назад, словно опрокинутый толчком, а в другом окне он лез вон, выпячивал большую красную грудь -- и рябиновые волоса, вставшие дыбом, подпирали крышу.

-- Людей нет ли? Людей нет ли? -- кричали на площади.

Пожарные подставляли к окнам лестницы -- царапали закопченную опушку дома. Народ перебегал с места на место, качал машину, подхватывал багры, распрямлял рукава. Уставали одни, подбегали другие.

Прогромыхали все пожарные части и прыгнули на огонь, поливая мутной, желтой водой крепнувшее пламя. Тут только вдруг все заметили сиявший в огне золотобуквенный пряник вывески "Венский шик".

Бывают такие беспробудные долгие сны, когда снятся человеку пожары и не торопится он пробудиться.

Эсфирь Марковна Шмуклер вскочила на кровати. В красной комнате не было стен, потолка, а только крутился и завивался, как пыль на дороге, подкрашенный огнем дым.

-- Мося! Берточка! -- закричала Эсфирь Марковна.

-- Мама! -- закричали и Мося и Берточка.

И, склонясь к полу, они начали разыскивать друг друга. И спереди и сзади рванулись двери, зазвенели продавленные стекла, ветер ухнул по хомнатам, и дым пошел на улицу, зачадил едучей кислотой, качнулся над вывеской и проглотил ее золотую спину, замазал пухлой пуховкой гари и Серафима Пятачкова и мадам Эсфирь Марковну Шмуклер. А вместе с наглотанным дымом, зажатым кашлем во рту, Шмуклеры поняли людской шум за стенами, треск огня и громкие, злые приказы слов:

-- Выхо-сди-и! Выхо-о-ди-и!

Комнаты пожижели от дыма: ветер пронес дым сквозняком и угнал на площадь. А в двери, в окна лезли пожарные факелы, медные рты рукавов, скрученные когти багров и наносники багорцев.

Эсфирь Марковна похватала руками продымленную пустоту комнаты, зашаталась, ее подхватили и вывели на площадь.

Мося метался по магазину, а через голову летели с полок картонки, коробки, шляпы с дрожащими перьями, будто выпускали из клеток птиц, и они непривычно, облетев круг, садились на землю. За птицами разматывались ленты и, как кишки, путались под ногами, мешали ходить, тащились за подошвами, за каблуками...

Берта с цветочным горшком выскочила за Эсфирь Марковной, полунагая, безумно глядевшая на толпу. Потом взвизгнула, увидав дрожавшую в полузабытьи мать рядом с генеральшей Наседкиной, и подскочила к ней. Какие-то бабы окружили их, отгоняли мужчин, откуда-то взялись шали, юбки, простыни...

В двери ножками кверху торопились стулья, прокачался широкий диван с охапкой лент на нем, дрожали на нежных стеблях накрененные цветы, расползались и падали столбики картонок, хрустели и рассыпались, разминаемые ногами... И так было много цветов, что казалось, "Венский шик" торговал цветами. Эсфирь Марковна с Бертой сидели будто в низкорослом кустарнике, выросшем на площади. Генеральша Наседкина сквозь слезы улыбнулась и на минуту забыла Пупсика.

Мося в длинной ночной рубашке выскакивал из дверей магазина на народ, повертывался и убегал внутрь, ничего не вынося и бестолково размахивая руками.

-- Жид-то ополоумел! Штаны бы надел!

-- Кто хошь спятит, когда столько добра пропадает! До штанов ли человеку теперь! Ишь, как носом-то загребает!

-- Жиды -- они жальчивые к своему богатству!

-- Пожарные спасли. Задохлись бы, пархатые!

-- Добра этого не жалко. Одним жидом меньше. Поди, сами и подожгли: шубу выворачивают.

-- Товар застрахован, а дом -- чужой.

Огонь по опушке добрался до низу. В боковушке, наверху, рухнул потолок, продавил пол, мешок искр выкинулся в окно на площадь.

Тогда Берта захныкала и, вцепившись в колена матери, закричала:

-- Мамочка! Мамочка! Это... я... погубила... это я! Эсфирь Марковна жалобно и безумно твердила на всю площадь:

-- Вое хосте гемахт, Берточка! Вое хосте гемахт, Берточка!.. Там!.. Там!.. Там!..

И показывала рукой на землю.

Радостно прокричал какой-то догадавшийся человек.

-- Деньги в подвале! Деньги показывает!

-- Кому што, а жид не позабудет!

-- Деньги для жида первее всего!

-- Полицию! Полицию! Где полиция? Пристав! Пристав! -- заорал, появляясь в дверях, пожарный. -- Околоточный надзиратель! Скорей, скорей сюда!

Сидор Мушка наклонил голову и вставился в двери мзгазиьа. За ним побежал пристав, околоточные, городовые.

Берта положила на колени матери голову и крепко прижалась к ней. Эсфирь Марковна пошевелилась, поежилась под шалью -- и не сводила стоявших прямо глаз от дверей.

Из магазина, держа под руки, Сидор Мушка вывел двоих людей в темно-синих блузах. Они закрывали глаза ладонями и, как слепые, ощупывали мостовую ногами. Третьего околоточный держал за воротник пиджачка. Мося что-то бормотал приставу, а тот весело ухмылялся и сжимал в кулаке сдернутый с Мосина плеча рукав ночной рубашки. Эсфирь Марковна жадно глядела и держалась за Берту:

Кто-то вопросительно крикнул:

-- Во-о-ры?

По толпе заперекатывалось, покатилось:

-- Воры... воры... воры!

Тут генеральша Наседкина взвизгнула, вставая со стула:

-- Поджига-а-те-ли! Во-о-т они, поджига-атели! Народ постоял, качнулся назад -- и людская волна

замахнулась, нависла злобно и ревуче.

Волна подбиралась к ногам, закручивалась с боков, находила быстрее-быстрее-быстрее...

Пристав выскочил вперед, махая шашкой и крича:

-- Пожа-а-рные! Пожа-а-рные! Водой их попотчуйте!

Все обратились к неизвестным людям. Дом генеральши Наседкиной горел свободно и весело. Пожарные опустили рукава. Вода лилась вяло и зря на грязную мостовую. Машины остановились, коромысла поднялись кверху.

-- Не напира-а-ть! Не подходить на шаг -- ревел пристав.

-- Поджига-а-тели! Поджига-а-тели! -- вопила генеральша.

-- Смерть им! -- кричал народ.

-- Поджигателей укрываете!

-- Бери, ребята!

-- Жиды город поджигают!

-- Полиция за жидов держится!

-- Жиды город поджигают!

Пристав суетливо поскакал на месте и взревел на генеральшу Наседкину.

-- Молча-а-ть! Заткни-и-те ей горло! Отвеча-а-ть заставлю!

Двое городовых угрожающе замахали кулаками над генеральшей. Генеральша Наседкина остолбенела, съежилась, замолкла и от стыда закрыла лицо руками. Неизвестным людям Сидор Мущка скручивал руки назади -- и торопился, одним глазом стреляя в толпу. А народ опять надвигался, и гул беспрерывный, будто гремел гром издали и все нарастал, будто гроза уже шла над городскими предместьями, первые облачные отряды уже вступали на площадь, гром ворочал камни гнева.

Неизвестные связанные люди жались друг к другу, а рядом клокотал черный кипяток в черном котле. Эсфирь Марковна и Берта неподвижно сидели в цветах. Большой фикус тихонько покачивался.

С грохотом и жестяным треском осела на один бок крыша. Генеральша Наседкина протянула вперед руки... И вместе с приживалкой вдруг ясно стали слышны их голоса:

-- Тушите! Туши-и-те!

Брандмейстер опомнился и погнал пожарных к пожару.

Городовые свистели и махали извозчикам. Извозчики начали настегивать лошадей, норовя убраться с площади. Городовые побежали за ними. Но дорогу извозчикам перегородила рота солдат, быстро выдвинувшаяся из переулка. Городовые нагнали извозчиков, сунув им в горбы, а те молча отодвигались, дергали вожжами, оборачивали лошадей.