Иван Евдокимов – Колокола (страница 17)

Народ, как раздвигаемые бурей деревья, раздался перед солдатами.

Солдаты встали серой глядящей цепью. Неизвестных посадили на извозчиков. Они разом оборотились на пожар и долго из-под ладошек смотрели на него, на повисшую поперек обгорелого фасада почерневшую вывеску с золотым загаром слов "Венский шик" и на отвалившиеся, как крыша оранжереи, стеклянные полотнища магазинных дверей.

Народ кричал вслед жадно, обидными, неотомщенными голосами. Кто-то швырнул камень. Камень провизжал и ударился о дугу. Извозчики погнали лошадей. Пристав топал ногами, как огромные черные тараканы, в блестящих шпорных сапогах на Эсфирь Марковну, на Берту, на Моею:

-- Жидовские морды! Ехидны! Подкопщики! Недоумевая, спрашивала генеральша Наседкина:

-- Ка-ак? Ка-а-к?

-- Вот-с! В вашем доме-с... Ищем-с! Три года! Пристав наклонился к маленькому, как божья коровка, уху генеральши, а потом гаркнул городовым;

-- Взять их!

Сидор Мушка исподтишка пнул Берту.

-- В-вставай!

Пристав с усмешкой моргнул Сидору Мушке:

-- Нельзя бить, Конёв!

-- Слушаюсь! -- громыхнул Сидор Мушка. -- Ну-у! Ковыляй, Фирка! Ты... наперед... Моська. Кажи носом бабам дорогу. Во-о-т... ка-а-к пришлось!..

Берта горько ныла и держалась за бедро. Фельдфебель отрядил троих солдат с винтовками. Шмуклеры пошли усталой, волочащейся походкой. Впереди шагал Сидор Мушка, крепко и гулко переставляя на камне большие, как копыта битюга, каблуки сапожищ.

Народ, недоумевая, шептал:

-- Повели... повели... Шмуклершу повели!..

-- Воины, жидовочку-то пошарьте!

-- Ух ты и... жидовка ядреная!.. Сыпь знай!

Народ гоготал вслед долго и весело. Мальчишки бежали с боков, забегали вперед, делали из подолов рубах уши и кричали:

-- Свинячье ухо! Свинячье ухо! Сидор Мушка добродушно урчал:

-- Я вот вас! Жиды свинины не кушают, а вы дразните, озорные! Фирка! Ты как нащет свинины смекаешь?

Солдаты шли молча. Шмуклеры не отвечали Мушке.

-- А! -- торжествовал Мушка. -- И серчать таперя тебе не полагается. Шиш тебе и мальчонка мой в услуженье пойдет. Острамилась на весь город! Хи-и-трая! Пугало огородное, хорош и я -- уваженье делал, будто каким благородным людям да богатым. Тьфу! Тьфу!

Дом догорал. Зарево уже побледнело и исходило розовевшим выцветшим ситцем. Ушли в предутренние дрогнувшие сумерки дома. Пожарные лениво ковырялись в пожарище, оттаскивая обгорелые бревна на дорогу. А тут, играя медной стрелой воды, заливали, не торопясь. Но народ не расходился. Нагнали полиции, густым тыном заслонившей приземлившееся пожарище. Подъезжало заспанное тревожное начальство: полицеймейстер, жандармы, офицерье... Сыщики колесили глазами в толпе, подслушивали, заводили разговоры, приглядывались... Начальство светлело у огня мундирами, эполетами, кителями, окружало генеральшу Наседкину пестрым хвостом и дожидалось конца пожара. Скакали взад и вперед с приказаниями конные городовые и наклонялись с лошадей к начальству. Народ жадно и терпеливо стоял.

Потом брандмейстер стремительно кинулся к полицеймейстеру и вытянулся перед ним, щелкнул сапожками и столь же стремительно кинулся на пожарище, крича на пожарных. Пожарные ожили, замахали топорами, дружно и легко расчищая дорогу начальству, поливая горячую золу из трех рукавов сразу. Поперек пожарища пролегла широкая, чуть дымившая полоса.

Из-за ярмарочного дома протопали по мосту казаки и поскакали к пожарищу. Народ колебался. Передние ряды повернули спины, задние отодвинулись к домам, к воротам, к калиткам, но устояли. Навстречу казакам отошел от генеральши Наседкиной полицеймейстер и повел рукой. Казаки вплотную сгрудили лошадей. Мохнатый живой забор пошел вперед, перебирая ногами, оттесняя народ в тупики и переулки.

Начальство пошло на пожарище. Генеральша Наседкина под руку с приживалкой проследовала к середине, наклонялась, показывала и подносила к глазам белый платок. Потом пригромыхал на площадь фургон Шиперко и остановился, как хутор, у пожарища. Народ не отрывался, не дышал...

-- Братцы! -- кто-то весело и восторженно выкрикнул, -- машины... машины...

Городовые по двое бережно переносили в фургон таинственные машины.

-- Подкоп, не иначе!

-- Ловко заправлено: у жандармов на носу.

-- Значит, сицилисты орудовали, а не поджигатели!

-- Шмуклерша-то, Шмуклерша-то, братцы!

-- Сгубило жидовку золото!

Хлопнула дверка, и фургон покатил обратно. Начальство тоже разъезжалось. Пристав подошел к казакам и опять затопал, закричал на неуходивший народ.

-- Чего стоите столбами? Какое там представление? Все кончилось! Расходись! Ж-живо!

Утро пришло пасмурное, слезливое. Был базарный день. К Толчку подъезжали мужики из деревень, шли бабы с Зеленого Луга, с Числихи, с Ехаловых Кузнецов. Казаки не пропускали. Во весь день дотлевало пожарище. И за казацкими лошадями весь день тлел народ. Городовые увозили куда-то на дрогах цветы вперемешку с коробками и картонками, оглядываясь, совали в карманы пестрые хохлы лент.

Посты сняли ночью. И тогда народ побежал на угольки к дому генеральши Наседкиной.

Сидор Мушка задумчиво глядел на пустое место в знакомой и полной еще вчера бочке домов на Толчке.

Он охотно и жарко говорил:

-- Пожарные как обшарили комнаты, слышат-послышат: в чуланчике под полом стучит... голос человеческий зовет. Тут... они за полицией. Тоже смекалистые! Троих рабов божьих выволокли, сицилистов. Пожарный один в дыру слазил. А я за ним... Поглядели мы -- а там машины разные и ящички. Ма-а-ленькая, махонькая такая комнатушка-погреб, а в боку земля выбрана еще на такую комнатушку. Года три, говорят, под землей, сволочи, жили. Обогреваться к Шмуклерше вылезали. Спали, дьяволы, в норе -- не иначе. О! Спасаются ныне люди ка-а-к!

Сидор Мушка грустно замолчал, долго вздыхал и завистливо добавлял:

-- Пожарным большая награда будет... А для меня один конфуз! Не уследил, верста!

И злился сразу Сидор Мушка:

-- Чего обступили? Али не на посту стою для вашего брата? Чево свет заслоняешь?

Глава четвертая

Задолго перед тем как погорела генеральша Наседкина, начиналась тогда еще весна, пришли за полночь в "Венский шик" три человека и не вышли обратно. Были эти три человека Сергей Бобров, Матвей Ахумьянц и Ваня Галочкин.

Рядом с кухней, в чуланчике, был глубокий люк, где хранила генеральша Наседкина в добрые богатые времена своей жизни вина.

Гости Эсфирь Марковны Шмуклер спустились в люк. На полу там стояли: ручной типографский станок, выщербленная от времени касса с ящиками для шрифта, бидон краски, железная металлическая доска, а на полках лежала бумага и свертки со шрифтом. Мося светил семилинейной лампой с отражателем.

-- Квартиру берем, -- сказал, смеясь, Ваня Галочкин, -- помещение подходячее. Тесновато! Понадобится -- расширим.

В промежутке между двух полок был вбит гвоздь для лампы. Ваня Галочкин принял от Моей лампу и повесил ее.

-- Захлопывай дырку, Мося! Мы тут на завтра снарядим корабль. Может, и хорошо поплаваем!

Сергей Бобров сказал:

-- Ты закрой крышку, Мося, не видать ли через нее свет?

Мося осторожно закрыл творило и прошелся по нему. В чулане было темно: творило надежно прикрывало. Мося посидел во всех уголках чулана, отворял и затворял двери в коридор, зажигал спичку. Наконец он приподнял одну половинку и радостно свесился в люк:

-- Шик! Венский шик! Даже ничего-таки не видать!

-- Ну, добре! -- вяло и медленно ответил Ахумьянц. Бобров испытывал помещение.

-- А ты еще раз, Мося, закрывай... и слушай, как мы будем говорить.

Мося слушал, стараясь не пропустить шороха пролетавших пылинок.

-- Ну, как? -- шепнул Бобров, подымаясь кверху.

-- Да, немножко слышно...

-- Это худо, -- поморщился Ваня Галочкин. -- Дайка я сам проверю. Ахум, говори. И постучи внизу щеткой. Урони чего-нибудь...

Ваня Галочкин вылез в чулан и вместе с Мосей принялся слушать.

-- Придется обивать пробкой -- тогда могила, а не помещение. Так нельзя работать.

-- Я говорить не буду, -- серьезно заметил Ахумьянц. Галочкин щелкнул пальцами.

-- Я думаю, надо уйти глубже в землю. Подковырнем бочок... Подальше от крышки. Звони в колокол -- никто не услышит. Мося да девицы земельку вытащат... Куда только бочок выходит? Вот... хотя бы этот?